Дмитрий Епишин: Отрывок из романа "До второго потопа". К началу ржевско-вяземской операции 8 января 1942 года

Дмитрий Епишин: Отрывок из романа

08/01/2018 09:36

Москва, Дмитрий Епишин специально для AP-PA.RU  К началу ржевско-вяземской операции 8 января 1942 года. Отрывок из романа "До второго потопа".

8  января 1942 года началась   неудачная стратегическая операция по ликвидации  «ржевско-вяземского выступа» вермахта под Москвой. Измотанная   только что отгремевшим декабрьским наступлением, Красная Армия наступала героически и самоотверженно. Но  рассечь на части и ликвидировать этот  опасный плацдарм она не смогла. Около миллиона советских солдат оказалось в окружении, сотни тысяч погибли.  Время побед еще не пришло.  Немецкий выступ под боком у столицы продержался до весны 1943 года. 

Об эпизодах этой  истории  повествуется в романе  Дмитрия Епишина «До второго потопа». Предлагаем главу «Севка Булай на фронте».

                                                                                                                          ***

Подмосковье встретило   на редкость высокими сугробами, среди которых  едва не по крыши утонули домики придорожных деревень. Шел бесконечный  снегопад, железнодорожники едва успевали расчищать пути и состав уже третьи сутки двигался  от  Казани к Москве,  то и дело, застревая в сутолоке  военных перевозок.  Днем по теплушкам прошел слух, что  скоро будет столица, но как ни надеялись солдатики увидеть хоть кусочек первопрестольной – ничего не увидели.  Москву обошли  ночью объездным путем, а утром поезд уже тянулся  по местности, сильно разрушенной войной.

Командир батареи лейтенант  Всеволод Булай  лежал на верхней полке офицерского вагона, смотрел на медленно двигающиеся пейзажи и  неспешные думы текли в его голове. Война  открывала перед ним свои первые картины, но они  не  казались страшными.  Засыпанные снегом развалины домов,  поваленные телеграфные столбы, разбитые остатки  своей и вражеской техники – за оконным стеклом  все  это  казалось кадрами  документального фильма, и зрение быстро привыкало к ним. А  думами  Севка был  дома.    Прошлой ночью  эшелон проследовал через Арзамас. Он не сумел подать весточку родителям, и лишь выскочил на несколько минут на перрон, чтобы посмотреть на родные места. Этот город  по -  особому сберегался в его памяти.  Сюда он мальчишкой ездил с отцом за покупками для колхоза и его на всю жизнь впечатлили  громадные соборы и монастырские постройки, величественно расположившиеся на холмах. Здесь до войны сохранилось много храмов, и хотя большинство из них превратились в хозяйственные  помещения, вид их  делал город по-особенному  красивым и притягательным. Сюда  добиралась на богомолье его мать после того, как окояновские храмы  были разрушены. Через Арзамас Севка ехал в Муром в поисках Насти, и то время  врезалась в его память особой печальной и прекрасной мелодией.

Эшелон недолго стоял в Арзамасе, а душу словно обдало теплой волной.  Где-то неподалеку, всего в нескольких десятках километров мерцает за окном керосиновая лампа, и   сидят за столом его родители.   Потрескивают дрова в печи. Они вечеряют – едят картошку с квашеной капустой, и говорят о нем, Севке, о его брате Толике, которого тоже закрутила в свою воронку война. Тихо, темно, только  снежок падает  в свете луны, да спят покрытые инеем  могучие осины окояновского леса. Севка любил осинники. Собравшись в стайки, осины  светятся серебром  и звенят необыкновенным звоном, словно цыганки монистами.   В них по -  особому  чисто и пахуче. Когда Севка привезет Настю к родителям, он обязательно поведет ее в лес, в свои любимые осинники, и будет целовать ее под звон их серебряных листьев. Он обязательно найдет ее и привезет к родителям.  Надо только закончить войну. Осталось недолго. Немца уже погнали от Москвы, и глядишь, к лету, выкинут его за пределы Родины. По всему видно, что готовится большое наступление и его артиллерийский полк примет  в нем участие. Месяц назад Севка окончил Томское артиллерийское училище, и вот уже совсем скоро вступит в бой. В училище было трудно,  кормили впроголодь.  Булай сильно потощал, стал легким, как перо.  Зато теперь, в походном порядке  снабжение не в сравнение лучше. Дают пшенный кулеш с салом, вдоволь хлеба. Сегодня утром командир  объявил, что  вечером полк  выгружается и  что с погодой  им сильно повезло. Снегопад не дает фашисту летать. Иначе не  избежать бомбежек. Пока еще немец хозяйничает в небе, хотя, конечно, не так, как в начале войны. Но все идет к лучшему. 

Вечером встали на безымянном полустанке и получили команду к разгрузке. После недельного  вынужденного безделья все пришло в  бодрое движение. Ездовые открыли конные вагоны,   положили настилы и  выводили на открытый воздух  отдохнувших, хорошо откормленных тяжеловозов. Артиллеристы скатывали  на землю покрытые  клеевой побелкой  пушки. Полк  сходил  на землю и  медленно  вытягивался  по зимнику, ведущему в темные, поросшие редкими перелесками поля.  Предстояло за ночь одолеть марш-броском тридцать километров и к рассвету прибыть на передовые позиции. С темнотой  пороша прекратилась, облака ушли и на угольно-черном небе  проступили  мириады звезд. Стало заметно холодать. «А ведь Рождество скоро» - подумал Севка – сегодня третье января. Значит и морозы Рождественские». 

Поначалу двигались относительно легко. Здесь прошли танки и их гусеницы вмяли снег  настолько, что колеса пушек не вязли. Но лошади все - же уставали, и солдаты  шли рядом, помогая им в трудных местах. Перекуры были короткими. Командир спешил и гнал полк вперед. Ясная ночь предполагала ясное утро, а значит и фашистскую авиацию. Однако на середине пути  дорога разошлась в две стороны. Следы танков ушли вправо, а полку предстояло  двигаться по едва заметному, сильно  заметенному снегом санному пути. Движение замедлилось. Уставшие лошади едва тянули утопавшие по ступицы пушки и усилия  красноармейцев им мало помогали. Севка понял, что к рассвету они  заданного пункта не достигнут. Командир полка майор Горюнов  созвал офицеров на  летучку. Он сидел на зарядном ящике в своем белом сибирском полушубке, с темными кругами под глазами и обострившимся носом.

-  Мы завязли. Лошади не тянут. Люди устали. Какие будут предложения? – спросил он своим прокуренным трескучим голосом.

Офицеры молчали. Все понимали, что по законам военного времени  невыполнение приказа влечет суровое наказание. А приказ – прибыть в расположение дивизии на рассвете. Но  какой совет они могли дать? Снег превратился для полка в непреодолимую преграду. Воцарилось молчание.  Наконец, комиссар полка   Звягин, бывший партийный работник тридцати с небольшим лет, произнес:

- Самое лучшее, что я могу тебе посоветовать, Степан Гаврилович, это послать за подмогой в дивизию. Не мы виноваты, что дорога непроходимая. Без техники мы ее не одолеем. Лыжи у наших разведчиков есть. Направляй их с пакетом до штаба дивизии. Здесь еще километров десять-пятнадцать осталось. Глядишь, трактора или танки подошлют.

Посланцы ушли в темноту, ездовые накрыли лошадей попонами,  а  солдатам  было разрешено развести в укромных местах костры и  отдыхать.   Полоса  вдоль дороги  поросла мелколесьем. Солдаты  нарубили  небольших   березок,  запалили костерки и расположились  вокруг них. Севка подсел к костерку своей батареи, слушал солдатские разговоры.  Мороз потихоньку забирался в валенки и рукавицы, а ждать надо было не менее трех часов. 

Два танка пришли в полночь и задрогший на холоде полк  медленно зашевелился.  Шли медленно, к рассвету явно не успевали. Но теперь душа не болела – начальство знало положение. С рассветом снова  посыпал снег, не дававший чужой авиации делать свое смертельное дело.  Когда полностью рассвело, пошли по местности, где война  недавно бушевала во всю силу. Здесь не осталось ни одной целой деревни. Вдоль дороги торчали останки сожженных и разбитых снарядами домов, валялась домашняя утварь и клочки одежды. Кое-где на пепелищах копались люди.  Лишь иногда несколько сохранившихся изб виднелось  в ряду обвалившихся печных труб, да бездомные собаки бродили среди остатков  жилья. В  заваленных снегом полях стояло множество разбитой техники, словно в остановившемся мгновении запечатлевшей всю ярость сражения. Танк с красной звездой, наехавший на немецкую пушку, поднял  ствол орудия в небо, словно слон, раздавивший тигра и получивший  в этот момент смертельный выстрел.  Группа немецких бронетранспортеров, попавшая под залп термитных снарядов «Катюши»  запечатлела ужас мучительной смерти,  испытанной немцами. Стволы пулеметов провисли как пластилиновые, люки  оплавились,  из одного из них торчали сгоревшие остатки руки.  Среди перевернутых и разбитых бронемашин и броневиков виднелся даже  фюзеляж сбитого самолета.

На полях работали похоронные команды, которые  сносили трупы  немцев  и советских солдат в отдельные  кучи и хоронили их в братских могилах. Кучи трупов были огромными. Мертвые, заледенелые люди лежали как дрова, с торчащими руками и ногами, скрюченными пальцами, обезображенными лицами. В воздухе еще не исчез запах гари и тлена.  Севке не приходилось никогда раньше встречаться с массовой смертью. Весь опыт его молодой  жизни  ограничивался тем, что ему  изредка  приходилось участвовать в похоронах   односельчан или однокашников. Но теперь картина смерти развернулась перед Булаем  в невиданном ужасе. Смерть словно поднялась в белом саване во все белесое зимнее небо и, содрогаясь, смеялась ему беззубым  ртом и звала его в свои объятья.  Тошнотворный ужас сковал душу парня.

Наконец, с большим опозданием прибыли  на исходный рубеж, в 342 дивизию, и получили боевую задачу.  Артиллерийский полк придавался передовой группе, которая должна была преодолеть сопротивление  немцев  на левом берегу Волги, перейти реку по льду и смять вторую линию обороны на правом берегу, образовав брешь для  прорыва.

Трое суток готовились к работе: изучали топографию местности со схемами укреплений врага, готовили матчасть, работали с личным составом. В артполк влили остатки нескольких  разбитых ранее противотанковых батарей.   Один из бывалых – наводчик Сергеев попал  в батарею  Булая.  Он выделялся  среди новобранцев особой манерой держаться и свойством быть во всем первым – и у котла, и на позиции. Бойцы сразу приняли его первенство,  и растопырив уши слушали его  байки. А судя по ним, Сергеев успел побывать в пекле и выйти из него живым и здоровым.

Погода установилась прекрасная – мороз и солнце. На удивление немецкая  авиация не донимала. Лишь в небе привычно висела  ноющая, как зубная боль, точка самолета-корректировщика.  Немцы, видно, поняли, что  русские готовят наступление и закапывались поглубже. Здесь, на передовой, Севка впервые увидел  новые танки Т-34 и КВ -1и американские «Шерманы». Особенно его  впечатлил «Клим Ворошилов». Зная пробивную способность своей пушки, Севка прикинул, что она, скорее всего, лобовую  броню этого богатыря не взяла бы. Хотя боковую – пожалуй. Вообще Севка гордился своими орудиями. Новенькие ЗИС-2  стали выпускаться только несколько месяцев назад. Это были удобные, скорострельные и сильные орудия. Пушки  были настолько мощными, что  Ставка приказала  осенью прекратить их выпуск, потому,  что они пробивали броню немецких танков как  жестянку.  Ведь основной танк вермахта – Т-3, имел лобовую броню всего  в 5 сантиметров, а боковую и того меньше. Тяжелых танков немцы пока не делали. Бить в башню такой машины  было  бесполезным делом. Если не попадешь в зарядный отсек, то снаряд прошивает танк насквозь, и уходит в воздух, не выводя его из строя. Противотанковые ружья и сорокопятки  для таких танков годились больше. Их снаряды проникали в коробку и метались там, поражая  живую силу

Да, советские машины превосходили немецкие. Только у немцев их было много, а у нас пока маловато.

Седьмого числа был зачитан приказ о наступлении. Стоя в ряду артиллеристов и слушая сиплый голос командира полка, Булай ощущал, как в душе его растет тревожное напряжение. Завтра начнется… После ужина он  в который раз проверил состояние казенников и прицельных приборов орудий, приказал  расчетам ложиться отдыхать и прилег сам в своей командирской землянке, выкопанной бойцами на скорую руку. Дневная усталость взяла свое и он заснул. Но словно разбуженный чьей-то холодной  рукой,  снова проснулся, и  уже не мог вернуться в сон. Тревожное ожидание забрало душу в свои руки. Полежав с открытыми глазами, Булай поднялся, вышел из землянки и закурил. Ночь еще властвовала над миром. В небе мерцали  кристаллики мелких зимних звезд, передовую окутала тишина.  Не поднимались вверх даже осветительные ракеты, которые немцы в обычное время  жгли бессчетное количество. Мир будто сжался перед началом новой кровавой схватки. Севка облокотился на бруствер и смотрел на едва видные силуэты холмов и зарослей кустарников на стороне врага. За кустарником едва угадывались развалины деревни Ножкино. Там, впереди несла подо льдом  свои воды неширокая здесь  Волга. Впервые он увидел эту великую воду лет  десяти от роду, когда батя взял его с собой в Нижний покупать сельхозинвентарь. Они стояли тогда на откосе рядом с Кремлем и любовались открывшимися видами. Был жаркий летний день. Под бездонным бирюзовым небом неспешно катила свои воды Волга, а по ней шли белые суда,  покрикивая   низкими голосами гудков.  И было что-то могучее, что-то родное в этом движении. Мальчишка ощущал себя окруженным незримой любовью всего сущего, которое дарит ему эту красоту.  Позже Севка пару раз  ездил  рыбачить со своими  друзьями- студентами в окрестности  Лыскова, расположенного не так далеко от техникума, где он учился.  Ночевки на берегу Волги с костром и песнями  остались в его памяти теплой и жизнерадостной картиной.    

И вот теперь его Волгу захватили пришельцы. Они  обуглили землю вокруг нее, сожгли человеческое жилье и убивали, убивали, убивали…. Они исключили его, Севку, его батю и мать, весь русский род  из списков достойных быть на Земле. Страшные картины принесенной врагом беды всплывали в памяти парня. «Гады, гады, проклятые – тяжело ворочалась в его голове мысль – карать вас, карать беспощадно» и чувство ненависти камнем давило грудь.

Еще в темноте заняли боевые позиции.  Ровно в шесть в зенит с шипением  пошли три сигнальные ракеты, и линия фронта окрасилась вспышками выстрелов, белые  сполохи озарили темные низкие  облака. Севка дал отмашку рукой своей батарее и вдруг подумал: «Воевать начинаю! Воевать!». Какое-то жаркое чувство обожгло его грудь, тело напружинилось, мысли стали  четкими и ясными.  Его  батарея вела огонь по укреплениям в редком кустарнике вдоль реки.  Севка давал команды, будто не своим голосом, ему казалось, что он видит  себя со стороны.

Стреляли недолго, всего пять минут, экономили снаряды.  Канонада затихла и в атаку пошли штурмовые группы  с танками впереди. Булай получил приказ перенести огонь на укрепления на правом берегу, откуда заливисто трещали  крупнокалиберные пулеметы и бухали укрытые в капонирах пушки. Немецкие  доты обнаружили себя огнем, и Севка приказал  выцеливать их по трассерам, рассекавшим  темноту.

А танки  уже приближались к первой линии немцев. Мощный рык КВ впечатлял. Их было всего несколько среди двух десятков тридцатьчетверок, но внимание всех было приковано именно к ним. Эти многотонные гиганты   катили к позициям врага с таким неодолимым напором, что казалось, нет на свете  сил, способных их остановить. Иногда от их брони отлетали искры, высеченные снарядами немецких противотанковых пушек. Но они не замедляя хода,  достигли немецких окопов и начали раскатывать их, давая возможность пехоте подтянуться. Несколько американских «Шерманов» значительно отстали от группы.  Эти  огромные и тяжелые  махины двигались  медленно, и казалось, вязнут даже в мерзлой земле.   Немцы сопротивлялись  зло и цепко. Они забросали танки гранатами, подожгли  три машины. Но танкисты сделали свое дело - первая цепь пехоты  дошла до окопов и обрушилась в них. Началась  рукопашная схватка. Потом подоспела еще одна волна  и  через несколько минут рукопашная стала затихать. Танки выкатились на лед Волги, и это было неожиданностью для врага. Он не ожидал, что  многотонные  машины пойдут по речному льду, и противотанковых орудий у него здесь было негусто.   Сама природа помогала советским танкистам, единственный раз, за всю войну сковав реку метровым слоем льда.  Танки  быстро преодолели подъем и начали штурм второй полосы укреплений. Здесь  немцы закопались глубоко в землю, загородились четырьмя рядами колючки и минными  ловушками.  Потери танков росли. В рассветной мгле  было видно, что несколько  машин осталось на минном поле. Но остальные подмяли колючку и начали утюжить окопы вместе с пулеметными гнездами. В воздухе стоял адский грохот. Следовавшая за танками пехота, оставляя на льду  десятки убитых,   приблизилась ко второй линии и по танковым следам  устремилась через колючку к окопам. Немцы сопротивлялись с ожесточением, шли  в контратаки в местах прорывов советских солдат. Поле боя густо усеялось убитыми, но все  новые  цепи  пехоты  поднимались по склону. Наконец, сопротивление немцев стало ослабевать и  приобрело очаговый характер. Танки ушли вглубь, и Булай получил приказ перебазироваться на правый берег и обеспечить их  прикрытие  на той стороне.  На покрытый  снегом и льдом правый берег  едва  взобрались.  Лошади скользили и падали, солдаты выбивались из сил,   к грохоту   боя  добавлялись их крики  и надрывный хрип   коней.  Когда, теряя силы, поднялись по круче,  увидели  панораму  встречного боя. Наши танки уже шли по низине, увлекая за собой пехоту,  но   из отдаленного перелеска по ним била  артиллерия,  и навстречу  катилось  несколько десятков  Т-3 и Т-4.  Следом цепями шли немцы с автоматами наперевес. Уже  рассветало, и видимость позволяла рассмотреть противника.  Булай не  отрываясь смотрел в бинокль на врагов, которых видел впервые  в жизни.  Они шагали  во весь рост, будто на прогулке, казалось,  даже весело. Наверное, немцы  чувствовали себя  хозяевами этой земли. Они всем видом демонстрировали презрение к смерти, и к тем, кто наводит на них прицелы своего оружия.  «Похоже, панцергренадеры» - подумал Севка с нарастающей ненавистью в душе - ишь, расшагались…» Он слышал об этих танковых гвардейцах, отличавшихся особой отвагой и выучкой. Немцы организовали контратаку по всем правилам военного искусства. Их артиллерия образовала вал взрывов, накрывая советские машины.   На поле загорелось еще несколько советских танков.  Затем  огневой вал переместился на пехоту,  и она залегла.  В дополнение ко всему в просветлевшем небе появились  бомбардировщики Ю-87,  которые с невыносимым воем сирен начали пикировать на залегшую пехоту. За всем этим валом огня немецкая армада продолжала свое  неспешное, но  неумолимое движение. Севка разглядывал  маленькие коробочки танков,  вылезавшие из  балок и бравшие  русских в клещи.  «Как тараканы» – думал он,  ощущая в себе нервную дрожь.

  За руку его дернул телефонист, уже размотавший катушку с того берега.   

- Пятый, пятый - услышал он  в грохоте боя  дребезжащий голос комполка, - накрой пехоту, пехоту накрой, соколик. Сам наведешь?

- Наведу – ответил Булай, быстро просчитал наводку  по движущимся цепям и дал команду наводчикам заряжать осколочными.   Пристрелочный  снаряд лег удачно, и он открыл беглую стрельбу. Орудие давало семь выстрелов в минуту – четыре орудия – двадцать восемь. Частокол взрывов  вырос в  цепях наступавших немцев, они залегли, а затем  стали отбегать в перелесок.  Мимо  батареи  с ревом прошло  еще  полтора десятка Т-34, видимо, резерв командира дивизии.  Немецкие танки  развернулись, и, оставив на поле несколько горящих  машин, пустились в бегство.  Булай уже было решил, что бой выигран, как неподалеку от батареи раздалась частая ружейная стрельба. В окопах  второй линии немецкой обороны накопилось  много недобитых  фрицев, и, сконцентрировавшись на  левом фланге, они пошли в рукопашную на оставшееся охранение, пытаясь  отбить позиции. Начался ближний бой. Взвод охранения отбивался от нескольких десятков фашистов.

- Батарея, карабины – крикнул Булай, выхватил свой наган и бросился в гущу драки. «Вот они, гады, вот они…»  - звучали в его голове  бессвязные слова. Его легкое, молодое тело, наполненное яростью,  словно летело по воздуху, разинутый рот глотал воздух, глаза искали  только одно – лицо врага. И он увидел его прямо перед собой – испачканное землей,  лицо сорокалетнего ефрейтора, с холодно прищуренными глазами. Немец выдергивал штык винтовки из спины поверженного красноармейца, а взгляд его уже нашел Севку. Он вскинул винтовку  и нажал на курок, но выстрела не последовало. И тогда ефрейтор взял винтовку наперевес и шагнул на встречу Булаю.  Он не  отводил своих серых глаз от глаз русского, и  взгляд его излучал холодную силу смерти. Время словно остановилось для Севки.  Окровавленный штык  качался перед его глазами  совсем близко, может быть, в двух шагах.  Взгляд немца приближался, его всклоченные белесые волосы над стрижеными висками, твердо сомкнутый рот и заученные, сильные движения тела  парализовали  волю парня.  Не знавший ни одной рукопашной схватки, ни разу не видевший такой неудержимой  звериной ярости, он мгновенно ослаб в ногах и  замер, как вкопанный, забыв про наган в своей руке. Немец сделал еще шаг вперед,  надрывно заревел, оскалил зубы и  Севка понял,  что сейчас  он  вонзит в него штык.  Словно  кто-то подсек  его под ноги, и он  упал  на спину,  пропуская штык над собой. Одновременно Булай увидел свою руку с револьвером, которая вскинулась вверх и  стреляет в немца,  а затем почувствовал, что тот навалился на него всем телом  и в глаза ему льется какая-то теплая жидкость.  Севка вывернулся из под ефрейтора, и увидел, что пуля пробила  тому  переносицу, и  из дыры бьет черная струя крови, залившая ему лицо.    Горло парня исторгло крик  ужаса и омерзения, его стало рвать.

Потом, когда бой затих, Булай выбрался из окопа и ползал на коленях между трупами своих и чужих по черно-красному снегу, отыскивая  чистые пятна и почти  не понимая, что делает,  тер и тер снегом свое лицо.

 

                                       *   *   *



Другие новости


Дмитрий Епишин:
Дмитрий Епишин: По России бродит призрак новой партии
Дмитрий Епишин.

Новости портала Я РУССКИЙ