Даниэль Орлов: Отрывок из романа "Чеснок"

Даниэль Орлов: Отрывок из романа

10/01/2018 13:05

Санкт Петербург, Даниэль Орлов для AP-PA.RU Отрывок из нового романа "Чеснок" питерского писателя Даниэля Орлова. Роман готовится к публикации в издательстве "ЭКСМО".

Поселился Борода там же, где Иван, у бабушки Анны, в белом домике с синей дверью, только в дальней комнате. Вставал рано, делал гимнастику, варил себе и Ивану кофе на походной плитке. Потом они вместе шли завтракать на базу. Днём Борода бродил по окрестностям. Пару раз выбирался на море в Песчаное. Но оба раза штормило, потому искупаться толком не удалось. Часовая поездка в раскалённом китайском автобусе, дребезжащем каждой железякой и воняющем соляркой его не вдохновила, и он, как и многие тут, предпочел купаться в пресных ставках на Мангуше, либо в Скалистом на карьере.

Он много читал. Иногда устраивался в утлой тени от плетеного навеса посреди двора Анны и кемарил над раскрытой книгой. Хозяйка в такие часы старалась не шуметь, позволяла гостю отдохнуть, сама уходила в прохладу дома, где не то просто лежала, не то спала с открытыми глазами, пока солнце не начинало пускать зайчики в выходящие на дорогу окна. И только телефонные звонки, через которые то и дело в послеобеденный зной или вечернюю прохладу горного Крыма, вторгалась Москва с её далёкой и уже кажущейся не столь важной суетой, не позволяли Бороде чувствовать, что это место его счастья.
Места, где накатывает счастье и вдохновение, помнишь всегда. Борода был счастлив на берегу океана, на белой полоске тонкого, пушистого песка бесконечного пляжа Варадеро. Его охватывал восторг на Елисейских полях, где непонятно, от чего плакал, от счастья или от аллергии на цветенье платанов. Но Бороде случалось замереть от ощущенья благодати и в наспех натянутой на полусгнивший каркас брезентовой палатке, облепленной с подветренной стороны комарами, а с другой стороны вовсю поливаемой пусть мелким, но порождённым вечностью дождём. Он помнил прокуренный поколениями бродяг диван в гостинице маленького городка, ненужного даже собственным жителям, мечтающим, что бы он провалился сквозь землю в кипящую магму вместе со своими пыльными обочинами, облупившейся краской стен горсовета и водонапорной башней. А Борода проснулся однажды на том диване, выдохнул вчерашний алкоголь, задышал заново часто и почувствовал себя другим, новым, влюблённым в мир, в этот диван, в эту рыжую филенчатую дверь, в дзинь-звон-дребезг штапика с той стороны рамы.

Вот и сейчас, он лежал в тени плетеного навеса, вспоминал и не помнил, почему ему казалась столь важной его никчемная жизнь. И в самом деле – почему? Ведь была квартира на юго-западе столицы, сквозняк, похожий на ответственного квартиросъемщика, взимающий плату и перечисляющий её куда-то в сторону Внуково, где поднимаются в небо вместе с мольбами маленькие серебристые крестики самолетов. Был странный, многобашенный, крепостной, острожный квартал, построенный к олимпиаде на месте уютной деревушки, что вполне себе уживалась и с речкой, бегущей от комаров тёплого стана, и с дорогой, пылящей между пригородами уже тогда большого города. И оставалось только запереть на ключ металлическую дверь, из-под которой дуют те сквозняки, пройти по коридору с отвалившимися, но веками живущими на своих местах плитками, спуститься на лифте на первый этаж, протолкнуться мимо временной ярмарки с картохой, мёдом, скумбрией и белорусскими трусами и лечь на скамейку возле баскетбольной площадки: смотреть в небо, в котором из одних только облаков можно сочинить целый мир. А вокруг пусть гудят шмели, звякают звонки детских велосипедов, трещит перфоратор на первом этаже отделения полиции, шаркают старушки и местные алкоголики громкой восторженной струёй возвещают миру о том, что до сих пор живы.

В равнинном Никулино когда-то первыми чуяли, что в Рождествено пекут пироги. Ради тех пирогов только и растапливали в августе огромные русские печи, накидывали дымка в разнотравье осеннего Подмосковья. И аромат сдобы и яблок закручивался в пружинки-спиральки, сжимался ветром возле церкви Архангела Михаила и потом путался с пчелиным гудом где-то во фруктовых садах пологого склона Тропаревского холма, где селяне примостились отдохнуть подле стоящих на земле мешков, полных пряных яблок. Они прикладывали ко лбу ладонь, чтобы защититься от закатного солнца и видели там слева на том склоне, у самой Рождественской церкви дымок от топящейся в августовскую жару печи. И тепло от той печи, до сих неправедных и неправильных бездельных времен привозит с первого на десятый этаж лифт. И на весь этаж пахнет сдобой испеченной за сотню лет до того, как места эти потеряли невинность. Это ли не счастье? Да. Если его заметить.

Даниэль Орлов

Текст и фото предоставлены автором.


Другие новости


Протоиерей Владимир Вигилянский: Что же такое ТОМОС, о котором все говорят?
Русские возвращаются домой из Канады
Михаил Якушев: Мысли отставного дипломата на полях... (Как нас теперь называть?!)

Новости портала Я РУССКИЙ