Как воевал Александр Блок?

Как воевал Александр Блок?

22/01/2018 10:46

Москва, Владимир Казаков для AP-PA.RU Поэт Александр Блок на Первой мировой войне.

 

1916 года. Второй год идет Первая мировая война. Великая, как ее тогда называли. Не хватает людей. Уже идет призыв ополченцев старших возрастов. Поэты и писатели Серебряного века поэзии, как назовут это время позже, не очень то и стремятся в армию. В писательской тусовке – патриотизм ругательное слово.

На реальный фронт, под пули попадают единицы. Добровольцем, еще в 1914 году уходит Николай Гумилев, награжден позже двумя Георгиевскими крестами за храбрость и произведен в конце войны в прапорщики, то есть офицеры. Отчаянно воюет молодой поэт-имажинист Бенедикт Лившиц. Он принимает православие и за храбрость тоже награждается Георгиевским крестом. Получает ранение на фронте начинающий поэт-футурист Николай Асеев. На передовую санитарами едут Вертинский, тогда еще не звезда, но уже известный исполнитель и Константин Паустовский, просто юноша.

Остальные любимцы Мельпомены стараются либо «откосить» по болезни, либо устроиться в тыл на теплые должности при армии. Судить их за это нельзя. Кто знает, как ведет себя человек в минуты выбора. Маяковский устраивается по своим каналам служить в автороте, потом чертежником в пулеметной роте в Петрограде. Сергей Есенин, воспользовавшись связями при дворе Николая Второго, отбывал воинскую повинность в санитарной роте в Царском Селе. «Короля поэтов» Игорь Северянина призывается в армию, но поболтавшись пару недель в «учебке» увял, и его через многочисленных высокопоставленных поклонников отправляют на медкомиссию, находят «нечто» и комиссуют. Пастернака устраивают конторщиком на военный завод на Урале. Получает бронь от призыва.

К 1916 году Александру Блоку уже 36, но весной начали призывать и его сверстников, родившихся в 1880 году. К этому времени он безусловный авторитет, мэтр поэзии и, в целом, русской культуры начала века. Его имя известно всей России. В отличие от многих других поэтов того времени, его книги реально раскупаются и выходят большими тиражами. Его всерьез считают единственным преемником Пушкина. Как писал поэт Владислав Ходасевич чуть позже: «Был Пушкин и был Блок. Все остальное – между». Кстати, именно началом 1916 года датировано его прекрасное стихотворение:

Превратила всё в шутку сначала,
Поняла - принялась укорять,
Головою красивой качала,
Стала слезы платком вытирать.

И, зубами дразня, хохотала,
Неожиданно всё позабыв.
Вдруг припомнила всё - зарыдала,
Десять шпилек на стол уронив.

Подурнела, пошла, обернулась,
Воротилась, чего-то ждала,
Проклинала, спиной повернулась,
И, должно быть, навеки ушла...

Что ж, пора приниматься за дело,
За старинное дело свое.
Неужели и жизнь отшумела,
Отшумела, как платье твое?

Идти служить или нет? Непростой вопрос. Либеральная интеллигенция без устали клеймит царя, воспевает крах кровавого царского режима, радуясь любому успеху вражеской армии. Ужасы войны пугают и Блока.

«Ведь можно заразиться, лежа вповалку, питаясь из общего котла... ведь грязь, условия ужасные...».

Стараются и доброжелатели. Есть множество вариантов сказаться больным и не попасть на фронт.

«Я не боюсь шрапнелей. Но запах войны и сопряженное с ней - есть хамство».

К нервозности обстановки прибавляются и творческие проблемы. Он мало пишет, переживает по этому поводу.

В марте 1916 года Блок пишет в своем дневнике: «Стихи мне писать не нужно, потому что я слишком умею это делать. Надо еще измениться (или - чтобы вокруг изменилось), чтобы вновь получить возможность преодолевать материал».

В апреле становится ясно, что призовут точно. И как должен поступить поэт? По дневниковым записям и статьям для него было непросто принять решение. Его решение. За которое он, возможно, заплатит жизнью. Решение за которое будет не стыдно перед собственными проникновенными стихами о России, о родине.

Он пишет в марте 1916 года:

«Одним из главных моих «вдохновений» была честность, то есть желание не провраться «мистически». Так, чтобы все можно было объяснить психологически «просто». События идут как в жизни, и если они приобретают иной смысл, символический, значит, я сумел углубиться в них».

Но еще более показательна чуть ранняя статья поэта об Ибсене. Она говорит о многом и совсем не об Ибсене, о нем самом:

«…Человек может достигнуть вершины славы, свершить много великих дел, может облагодетельствовать человечество, но – горе ему, если на своем пути он изменит юность, или, как сказано в Новом завете, «оставит первую любовь свою». Неминуемо, в час урочный и роковой, постучит к нему в двери «Юность» – дерзкая и нежная Гильда в дорожной пыли. Горе ему, если он потушил свой огонь, продал свое королевство, если ему нечем ответить на ее упорный взгляд, на ее святое требование: «Королевство на стол, Строитель!»

То есть, юность, чистая и честная в один прекрасный момент может тебе предъявить вопрос, а реально ли ты так честен перед самим собой, может то, что ты декларировал столько лет, за что тебя возносили тысячи людей – блеф?! Непросто, но Блок отвечает на этот вызов.

Его современница поэтесса К.С. Арсеньева-Букштейн (литературный псевдоним - Клара Арсеньева) вспоминает те дни:

«… Он сказал, что не пишет стихов, потому что война и писать не хочется, что нужно быть на фронте и что он собирается ехать туда. Он говорил, что это долг каждого и что в тяжелое время нужно быть не только поэтом, но и гражданином. Судьба России важнее всех судеб поэзии».

«Писатель должен идти в рядовые», - заявил он своему другу Вильгельму Александровичу Зоргенфрею в марте 1916 года.

7 июля 1916 года Александр Блок призывается в действующую армию. Тогда же он получает 2-ой том его собрания сочинений, а к концу месяца и 3-ий. В эти дни он пишет удивительное стихотворение:

Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух.
Да, таким я и буду с тобой:
Не для ласковых слов я выковывал дух,
Не для дружб я боролся с судьбой.

Ты и сам был когда-то мрачней и смелей,
По звездам прочитать ты умел,
Что грядущие ночи — темней и темней,
Что ночам неизвестен предел.

Вот — свершилось. Весь мир одичал, и окрест
Ни один не мерцает маяк.
И тому, кто не понял вещания звезд,—
Нестерпим окружающий мрак.

И у тех, кто не знал, что прошедшее есть,
Что грядущего ночь не пуста,—
Затуманила сердце усталость и месть,
Отвращенье скривило уста...

Было время надежды и веры большой —
Был я прост и доверчив, как ты.
Шел я к людям с открытой и детской душой,
Не пугаясь людской клеветы...

А теперь — тех надежд не отыщешь следа,
Всё к далеким звездам унеслось.
И к кому шел с открытой душою тогда,
От того отвернуться пришлось.

И сама та душа, что, пылая, ждала,
Треволненьям отдаться спеша,—
И враждой, и любовью она изошла,
И сгорела она, та душа.

И остались — улыбкой сведенная бровь,
Сжатый рот и печальная власть
Бунтовать ненасытную женскую кровь,
Зажигая звериную страсть...

Не стучись же напрасно у плотных дверей,
Тщетным стоном себя не томи:
Ты не встретишь участья у бедных зверей
Называвшихся прежде людьми.

Ты — железною маской лицо закрывай,
Поклоняясь священным гробам,
Охраняя железом до времени рай,
Недоступный безумным рабам.

Писать стихи, не писать, вся эта богемная блажь уходит. Надо служить Родине. Блока зачислили табельщиком в 13-ю инженерно-строительную дружину Союза земств и городов. Трудно найти аналог этой дружине в новейшей истории. Это что-то вроде военно-строительных войск, созданных на совместно государственные и частные деньги.

Дружина располагалась в прифронтовой полосе, в районе Пинских болот и занималась сооружением запасных оборонительных позиций.

Двадцать шестого июля он уехал на войну - через Гомель, до узловой станции Лунинец Полесских железных дорог, а оттуда - по узкоколейке до полустанка Парохонск. По дороге он останавливается в Могилеве и Гомеле, осматривает дворец Румянцевых-Паскевичей.

В армии Блок жил то в расположении отряда в деревне Колбы, то в помещении штаба дружины – в усадьбе Парахонск местного помещика князя И.Э. Друцкого-Любецкого. 

Блок провел на фронте семь месяцев. Это сто восемьдесят один день. До передовой километров десять. Слышны разрывы снарядов, в небе летают вражеские аэропланы, бомбят железнодорожную станцию неподалеку. «К массе новых впечатлений и людей я привык в два дня так, как будто живу здесь месяц... Люди есть «интересные»» - пишет он матери.

О тех днях рассказывают дневниковые записи поэта, более 50 писем отправленных из Белоруссии родным и воспоминания современников. «Надо надеяться, что военный период жизни Блока будет освящен кем-либо из близких, его наблюдающих», - писал друг поэта В.А. Зоргенфрей.

Штаб дружины располагался в имении князя Друцкого-Любецкого, на берегу реки Бобрик, в большом усадебном доме с белыми колоннами. Хозяева называл дом по-старопольски – «палац». Вокруг раскинулся огромный парк со столетними липами. За парком – пустоши и болота. Дом «палац» сильно разорен. Сломана мебель, выбиты стекла, продырявлены старинные картины в золоченых рамах. Старый князь, пытается сохранить элементы «светскости» среди военной грязи. Он гостеприимно встречает военных, показывает грамоты и рескрипты, подписанные польскими королями, Петром Первым и Екатериной Великой.

Вскоре Блока отправляют в один из отрядов дружины - туда, где непосредственно шли работы. Новое место службы – деревни Колбы и Лопатино. Это маленькие, нищие деревни, затерянные среди необозримых болот и лесов.

Из письма Александра Блока матери 21 августа 1916 года из деревни Колбы.

«… В избе три комнаты, блохи выведены. В одной спят Попов, Идельсон и Глинка, в другой - Игнатов, Егоров и я, а в третьей (кухне) – хозяин, хозяйка и котенок, на чердаке две миловидные девицы (загнаны нами на чердак)».

Удивительные воспоминания о тех днях оставил Владимир Францович Пржедпельский. Поэт, журналист, сослуживец Александра Блока по 13-й инженерно-строительной дружине Всероссийского Союза земств и городов. «…Когда по убийственной дороге через предательские болота я добрался ночью в деревню Колбы, в низкой полесской хате при скудном свете керосиновой лампы была произнесена фамилия Блок.… Был в военной форме дружины. Внутренняя жизнь горит только в глазах. … Мы строим окопы, блиндажи – всю сложную систему большой оборонительной позиции. На работу выезжаем по несколько человек верхом. Блок ездит великолепно.

… Общество наше довольно странное: рядом с поэтом Блоком молодой, симпатичный еврей-астроном И.И. Идельсон, талантливый архитектор Л.И. Катонин, потомок композитора Глинки К.А. Глинка.

… На службе Блок – образцовый чиновник. Он может теперь влиять на улучшение быта рабочих и делает это с усердием. Неслыханно аккуратен и симпатичен. Когда это вызывает удивление, говорит: «Поэт не должен терять носовых платков».

Что же читает Блок своим сослуживцам? По свидетельствам, вот это стихотворение:

Задебренные лесом кручи:
Когда-то там, на высоте,
Рубили деды сруб горючий
И пели о своём Христе.

Теперь пастуший кнут не свистнет,
И песни не споёт свирель.
Лишь мох сырой с обрыва виснет,
Как ведьмы сбитая кудель.

Навеки непробудной тенью
Ресницы мхов опушены,
Спят, убаюканные ленью
Людской врагини — тишины.

И человек печальной цапли
С болотной кочки не спугнёт,
Но в каждой тихой, ржавой капле —
Зачало рек, озер, болот.

И капли ржавые, лесные,
Родясь в глуши и темноте,
Несут испуганной России
Весть о сжигающем Христе.

Интересно, что в собрании сочинений Блока под этим стихотворением стоят даты октябрь 1907 - 29 августа 1914. То есть поэт писал пять четверостиший семь лет! Значит, они были очень важны для него, если он возвращался к этим строкам долгие годы. Тема о сжигающем очищении, о Возмездии за грехи, явно волновала его. И еще, удивительные строки, предвидение поэта.

И человек печальной цапли
С болотной кочки не спугнёт,
Но в каждой тихой, ржавой капле —
Зачало рек, озер, болот.

Это же сам Блок, сидящий среди белорусских болот, среди края переполненного болота, озерцами, речушками, ручейками… Рассуждающий о судьбе России. «Искусство, как и жизнь, слабым - не по плечу…» - запишет он в дневнике. «Я не провозглашаю никаких черных дыр, я не приглашаю в хаос, я ненавижу кощунство в жизни…». И дальше в дневниках: «Безумно люблю жизнь, с каждым днем больше, все житейское, простое и сложное…».

Удивительные, мистические совпадения преследовали Блока всю жизнь. Вот и сейчас. В деревне Колбы, куда его забросила судьба, большинство населения носило фамилию Колб. Иногда с продолжением, например Колб-Селецкие, Колб-Лемешевские. Потрясающе, но «Колб» это «Блок» наоборот! Поэт не мог этого не заметить. Как он к этому отнесся, неизвестно, но совпадение удивительное.

Работали оборванные, плохо накормленные люди, мобилизованные со всей России - туркмены, узбеки, башкиры, отпущенные каторжники с Сахалина. Блок пишет: «стыдно до тошноты, а чего - сам плохо знаешь: кажется, того, что все равно «ничего не поделаешь» (не вылечишь, не обуешь)».

Укрепления строились тщательно. «Детям после войны будет интересно играть в пулеметных гнездах», - писал Блок матери. Удивительно, но во время Великой Отечественной войны, «блоковские» окопы и пулеметные гнезда очень помогли нашим войскам и белорусским партизанам.

Работы немало. Поэт исполняет обязанности заведующего партией, под его началом две тысячи человек. Приходится полдня сидеть в седле, объезжая все точки, а полдня сидеть за табелями и отчетами. Вечером единственный отдых - игра в шахматы.

Такую жизнь он переносит «легко и не без удовольствия». Он пишет:

«Во всем этом много хорошего, но когда это прекратится, все покажется сном».

В начале 1917 года у поэта большая радость. Из столицы с проверкой нагрянул важный генерал, а в его свите оказались его приятели по поэтическому цеху. Александр Блок писал своей матери в письме от 19 января 1917 года.

«… Вчера приезжал генерал, остался доволен, благодарил нас (при нем состояли мои приятели Д. Кузьмин-Караваев и А. Толстой)».

А вот как пишет об этом Алексей Николаевич Толстой в воспоминаниях:

«… В январе 1917 года морозным утром я, прикомандированный к генералу М., объезжающему с ревизией места работ Западного фронта, вылез из вагона на маленькой станции, в лесах и снегах. Мне было поручено взять в управлении дружины сведения о работающих в ней башкирах. Меня провели в жарко натопленный домик. Через несколько минут, запыхавшись, вошел заведующий, худой, красивый человек, с румяным от мороза лицом, с заиндевевшими ресницами. Все, что угодно, но никак не мог ожидать, что этот заведующий Александр Блок. Когда сведения были отосланы генералу, мы пошли гулять. Блок рассказал мне о том, как здесь славно жить, как он из десятников дослужился до заведующего, сколько времени в сутки он проводит верхом на лошади; говорили о войне, о прекрасной зиме…»

В начале марта 1917 года Блока отзывают в Петроград. В России произошла Буржуазная революция. Рухнула страна. Николай Второй отрекся от престола. Его приглашают принять участие в качестве редактора в работе Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств. Поэту осталось четыре года жизни. Впереди у него поэма «Двенадцать» и «Скифы». И еще одна вещь, о которой можно судить только по дневниковой записи. Он пишет тогда в Белоруссии: «Тема для фантастического рассказа: «Три часа в Могилеве на Днепре». Высокий берег, белые церкви над месяцем и быстрые сумерки». Рассказ о Могилеве Блок написал, но не успел опубликовать. Вместе с другими рукописями он был уничтожен в усадьбе Шахматово, которую сожгли местные крестьяне в 1921 году.



Другие новости


Островский в театре Наций: Катерина по уши в кровище, мужик без трусов и адские манекеншицы в платках с хохломой
Наталья Ефимова: В Польше сносят памятник моему отцу и его товарищам.
Сегодня в Канаде приоткрыли окошко в ад

Новости портала Я РУССКИЙ