Дмитрий Епишин: отрывок из романа "Окоянов". Эсеры, большевики, Вера и русская провинция

Дмитрий Епишин: отрывок из романа

05/02/2018 00:05

Москва, Дмитрий Епишин для AP-PA.RU В уездное ЧК г. Окоянова поступает указание из Нижнего Новгорода  взять под наблюдение  вернувшегося из эмиграции эсера Дмитрия Булая...

Продолжаем  знакомить Вас с романом «Окоянов».

 

В уездное ЧК г. Окоянова поступает указание из Нижнего Новгорода  взять под наблюдение  вернувшегося из эмиграции эсера Дмитрия Булая. Но Дмитрий является  другом детства начальника   местных чекистов Антона Седова и  двоюродным  братом председателя уездного исполкома Алексея Булая. Они решают  сделать  собственный  маневр.  

 

 

7

 

– Знаешь, Митя, мне тут в голову одна мысль пришла, хочу с тобой посоветоваться, – сказал Антон. – В Нижний о тебе неизбежно отчитываться придется. А что, если сделать так: ты напишешь подробную объяснительную, в ней же дашь обязательство более в политической жизни не участвовать, а мы с Лешкой начертаем резолюцию с выводом о доверии и поручением возглавить ТОЗ. Как раз у нас в планах основать ТОЗ на бывшей земле Сотникова, неподалеку от Арь. Дело это хорошее. Мы ТОЗам помогаем, и если ты за него возьмешься, то будешь иметь возможность с весны пойти в гору. Одно плохо – под осень никто ведь не строится.

– Это мне подходит, Антон. Было время – разбрасывал камни. Теперь пора их собирать. Я ведь в жизни только разрушал. Надо учиться строить. А потом, должен тебе сказать, год будет злой. Как детей кормить? Так что я согласен. Касательно же строительства, посоветуемся с желающими. Что-нибудь придумаем.

– Вот и отлично. Давай, пиши объяснительную. Да не жалей красок. Такой биографии, как у тебя, вряд ли у кого-нибудь из героев в губчека сыскать.

Митя обмакнул перо в чернила и написал следующий документ:

«Я, Булай Дмитрий Степанович, 1880 года рождения, уроженец г. Окоянова, Нижегородской губернии, из купцов, считаю необходимым заявить следующее.

Несмотря на свое классовое происхождение, я с детства стремился к революции и подростком ушел из дома своего деда, Якова Булая. Работал на Военно-Грузинской дороге подсобным рабочим, затем железнодорожным учетчиком и счетоводом. В возрасте 17 лет вступил в организацию анархистов в г. Харькове. С 1903 года являлся членом партии эсеров. Был партийным функционером. Осуществлял специальные поручения против царских чиновников и осведомителей. Однако постепенно разочаровался в методах голого террора. В 1916 году был вынужден бежать через Порт-Артур в Японию, а затем в США, где проживал в Сан-Франциско и Нью-Йорке. Побег был организован с помощью большевистской организации Порт-Артура, с которой я тогда уже много сотрудничал и думал стать ее членом. С 1916 года в силу обстоятельств оказался оторванным от революционной борьбы. С радостью узнал об Октябрьской революции и в 1920 г. вернулся на родину, в г. Окоянов, где проживает моя семья. Полностью поддерживаю политику советской власти и думаю участвовать в советском движении путем организации товарищества по обработке земли. Считаю, что это будет моим фактическим доказательством исправления ранее неправильных эсеровских взглядов. В политической работе в силу большой семьи и усталости участвовать не намерен. Д. Булай»

За этим коротким объяснением стояла типичная биография революционера первой волны, вобравшая в себя бурную эпоху ломки русской цивилизации.

Первым его революционным наставником стал дед Яков, купец третьей гильдии, мясоторговец и бурбон. Отец Мити умер, когда ему было всего восемь лет, мать загуляла, и мальчик попал на воспитание к дедушке, который полагал, что без тычка, затрещины и порки по любому поводу приличного человека вырастить невозможно. За шесть лет жизни в доме деда Якова Митя настолько озлобился на белый свет, что искренне обрадовался, когда старик серьезно захворал и слег. Представился случай бежать. Прихватив с собой несколько червонцев из дедовской конторки, мальчик ринулся куда глаза глядят. Он еще не знал тогда, что жизнь следует переделывать. Но ту жизнь, которую он успел испытать, он ненавидел всем сердцем.

Самостоятельная биография его началась рабочим на Военно-Грузинской дороге. Здесь, среди самого отчаянного, бродячего пролетариата, Митя начал превращаться из подростка в мужчину. В ту пору по России работало множество мастеров-дорожников, которые укладывали шоссе из дробленого дикого камня. Укладка такая была целым искусством, потому что надо было так прилаживать каждый булыжник, чтобы он становился частью каменного панциря, покоящегося на песочной подушке. Если сцепка между камнями была плохой, шоссейка проседала под колесами первой же груженой телеги. Были поэтому знаменитые мастера, которых звали на лучшие работы, вроде мощения петербургских улиц, а были и похуже, что путешествовали в поисках подряда по всей Руси. Как правило, у каждого мастера была своя подсобная бригада из нескольких человек, которая делала песочную подушку, колола и подтаскивала ему камни. Бригады держали семьи при себе и передвигались обозами на подобии цыганских. На строительстве больших дорог, вроде Военно-Грузинской, таких артелей работали сразу десятки.

Каторжный труд дорожников был сдельным, и работали они от зари до зари. При этом, по заведенному в Империи обычаю, львиная часть денег, отпущенных казной на строительство, оседала в карманах у начальства и крупных подрядчиков. Не менее одной трети выручки забирал себе мастер, а остальное делилось между подсобниками.

Новичкам доставалось меньше всего.

Здесь Булай прошел настоящую школу жизни – с оголенной простотой отношений, низостью и высотой человеческой души. Здесь познал первую женщину, не по любви, а потому, что это было обычным делом. Дочери мастеров и подсобников начинали жить, едва сменив детское платье на девичий сарафан, и их ровесники приобретали с ними в этом возрасте первый опыт.

Здесь Митя понял, как тяжела жизнь трудового человека в России и как он велик в своей скромности и смирении. Всякое было. Было и воровство, была и пьяная поножовщина. Были и позорные сцены, когда Митя краснел за других оттого, что мастер спит беспробудным сном, а за стенкой конопляного шалаша его жена отдается подсобнику.

Но было и другое. Бригады никогда не бросали заболевшего или пострадавшего работника и его семью. Небогатые на слова, они были связаны взаимовыручкой и пониманием необходимости держаться вместе. Удивительными были скромность и застенчивость этих трудовых людей, которых бесстыдно обворовывали чиновники.

Митя проработал на дороге более года и вынес из этого опыта глубокую любовь к русскому человеку. Он скоро понял, что надо идти дальше, и уехал в Харьков, где устроился на работу учетчиком при железнодорожном строительстве. В этом основную роль сыграли два класса народной школы, которые он закончил в Окоянове.

В Харькове началась новая жизнь, которая подвинула уже созревшего внутренне подростка к революционным кружкам.

Неудивительно, что с малолетства насмотревшийся нужды и страданий, Булай сам по себе пришел к внутренней необходимости бороться за лучшую жизнь. В Харькове единственной организацией, которая хоть в чем-то отвечала его настроениям, оказалась молодежная анархическая группа, толком не знавшая, что такое анархизм, но пылавшая страстью воплотить его в жизнь. Организация состояла в основном из недоучившихся студентов, и Митя быстро понял, что все это несерьезно. Одуревшие от западного чтива романтики видели жизнь через настолько искаженные очки собственных заблуждений, что Булай поспешил расстаться с ними и начал собственный анабазис по России, исколесив ее вдоль и поперек.

Между тем он регулярно наведывался на родину и женился на местной уроженке Аннушке Петуньиной, которая взяла на себя тяжелую ношу жены подпольщика. Все их свидания можно было пересчитать по пальцам.

С появлением первых социалистических ячеек в крупных городах он прошел через основные ответвления социал-демократии, знал многих известных функционеров из числа меньшевиков и большевиков. Но его темпераментной натуре не нравилась тогдашняя оторванность эсдеков от живой жизни, постоянные склоки между ними, и он довольно быстро прилип к только что зародившимся эсерам. Ему, выходцу из хлеборобной провинции, были понятны устремления эсеров переделать Россию через переворот на селе. Освобождение села от помещичьего ига и заскорузлых общинных отношений, наделение мужика нужным ему участком земли для свободного труда – вот и вся суть наболевшей русской революции, считал тогда молодой бунтарь Митя Булай. А то, что в эсеровской партии вскоре народились террористические группы, было, по его мнению, неизбежным проявлением русских особенностей революции. Крестьяне поддерживали эту бунтарскую форму расправы над власть имущими. Популярность эсеров на селе от терактов только росла. И вправду, боевики имели хорошую опору в деревне. Булаю нравилась эта шальная слава эсеров, грозы тиранов, и он стал принимать участие сначала в «эксах», а потом и в ликвидациях. Имея корни на селе, эсеры быстро увеличивались численно, оставив далеко за собой другие партии. То, что со стороны оценивалось как «мелкобуржуазное бешенство», казалось им героизмом. В отличие от социал-демократов, имевших за спиной более двух десятилетий развития, эсеры переживали период младенчества. Крупные политики, которые впоследствии возглавят правое крыло партии, тогда еще только начали появляться на горизонте.

Двадцатипятилетним Митя встретил революцию пятого года на баррикадах Пресни. Был арестован, попал на поселение в Туруханский край, но в скором времени бежал оттуда. Жил по чужим документам, был в розыске охранки по всей Империи. Стал помощником одного из лидеров с.р. – Виктора Чернова. Выполнял его особые поручения, выезжал с ним и за границу в качестве секретаря и телохранителя.

Скрываясь от жандармов после ликвидации провокатора в шестнадцатом году, он был арестован в Порт-Артуре, но случайно освобожден большевиками, которые устроили побег своих товарищей из следственной тюрьмы. К этому времени в сознании Мити назрел кризис. Он видел, что доведенный до отчаяния народ начинает склоняться к насилию и в стране поднимается кровавая волна, грозящая перехлестнуть через все мыслимые границы. В то же время, его собственный опыт говорил ему, что насилие бесплодно. Оно только развращает и разлагает самого насильника, делая его инструментом темных сил.

В жизни Булая наступили резкие изменения, которым способствовала и сложившаяся вокруг него ситуация.

После побега из тюрьмы охранка обложила его так, что оставался только один выход – уйти за границу. С помощью большевиков он нанялся кочегаром на пароход «Руслан» и бежал в Сан-Франциско транзитом через Японию.

Попав туда, стал самостоятельно осмысливать происходящее на Родине. Пропадал в библиотеках и архивах этого многоязычного города, нашел путь в русскую эмиграцию, притекавшую из России в разное время тем же путем, что и он, – через восточное побережье Империи. Выдал себя за разорившегося купчика и был принят ею. Это позволило ему увидеть мир с неожиданной стороны. Среди эмигрантов было много людей, мысливших христианскими и патриотическими категориями, которые оказались неожиданно близки изменившемуся мировоззрению Булая.

Через год Митя перебрался в Нью-Йорк в надежде найти работу в обширной русской колонии. Прежние связи со многими евреями-эсерами оказались весьма полезны в этом деле, и он получил должность учетчика на складах торговой фирмы «Барский и Баррет». Больше из любопытства Булай стал присутствовать на собраниях эмигрантских организаций и понял, какую серьезную роль в событиях на родине играет еврейская диаспора.

В Нью-Йорке его застало известие о февральской революции. Узнав, что его бывший руководитель В.Чернов стал членом временного правительства, Митя решил, что настала эпоха мирных реформ, и засобирался домой. Однако на сборы ушло время, и когда британский «Норфолк», на котором он пересекал океан, немыслимыми зигзагами доплыл до Ливерпуля, уже случился октябрьский переворот. Имея еще фальшивый имперский паспорт, Митя остановился в Англии, не зная, что делать дальше. Приход большевиков к власти означал непредсказуемое и опасное будущее. Из всех революционных партий РСДРП(б) выделялась шокирующим политическим утопизмом. Вспоминая речи ее вождей на партийных сходках, Митя думал о том, что пестуемая ими идея новой тирании происходит от нежелания понять крестьянскую Россию, от псевдо-интеллигентского презрения к кормильцу-мужику. «Призрак коммунизма», фантастический в своей основе, при попытках его оживить на русской земле, неизбежно обернется великой бедой. Добровольно возвращаться в эту ситуацию ему казалось невозможным. Тем более, что пока он торчал в Англии, эсеры уже выступили против большевиков, между ними началась большая драка, и ему, как известному функционеру правых эсеров, трудно было надеяться на доброе отношение власти.

С другой стороны, Митя не представлял себе жизни вне России, без своей земли и без своего народа. Не говоря уже о том, что в Окоянове, лишенная его мужской помощи, оставалась Аннушка с тремя малолетними детьми на руках, перед которыми его совесть горела жгучим пламенем раскаяния. Они жили на положении сирот.

Пока продолжалось это состояние неопределенности, Булай освоился в Лондоне и с утра до вечера пользовался возможностью напитываться знаниями в его фондах и библиотеках. Часто бывал и в библиотеке Британского музея, где сиживали классики марксизма, за чьи кабинетные измышления теперь платил неимоверную цену русский человек.

Наконец Митя решил несмотря ни на что вернуться на родину и осесть в Окоянове на причитающийся остаток жизни, подальше от политических клоак своей Отчизны. В душе Мити теплилась надежда, что большевики оставят его в покое, так как участия в конкретных выступлениях против них он не принимал.

К сорока годам он понял, что погоня за бунтарскими иллюзиями была затмением разума. Не в насилии и разрушении состоит предназначение человеческой жизни, а в вещах понятных и вечных – в любви к своей стране и своим близким, в труде на их благо и восприятии их ответной любви. А главное заключалось в том, что к нему пришла христианская вера, сломавшая прежние ценности. Она поставила его перед простым вопросом к самому себе: как он, грешный, увязший в соблазнах и заблуждениях человек, мог возомнить себя способным решать судьбу других людей и даже всего своего народа? Откуда эта гордыня? Не от скудости ли ума и души? Вера указала ему, как несовершенен он сам, какую пропасть предстоит преодолеть внутри себя, чтобы придти к тому итогу, который у православных людей скромно называется непостыдной кончиной.

Подзаработав немного денег, в начале двадцатого года он перебрался в Швецию, оттуда в Финляндию, нелегально пересек новую финскую границу и объявился в Петрограде.

 

***

 

Прочитав Митино заявление, Седов взял ручку и начертал на нем следующую резолюцию: « Мы, нижеподписавшиеся, Председатель Окояновского уездного исполкома Булай А.Г. и заведующий политическим бюро при окояновской уездной милиции Седов А.К., рассмотрев заявление бывшего эсера Булая Д.С. считаем его достойным заслужить доверие пролетариата и направить на возглавление ТОЗа в Арской волости Окояновского уезда. Фактическое состояние данного будущего ТОЗа послужит окончательным поводом для суждения отношения тов. Булая к порученному политическому делу».

Митя расcмеялся:

– Что за тарабарщину ты написал?

Протерев пенсе и водрузив его на нос, Седов с юмором ответил:

– Хочешь верь, хочешь нет. Но эти начальники, что сейчас в Нижнем окопались, нормального языка не понимают. Чем круче загнешь, тем больше им нравится. Должен тебе сказать, что почти все они – из нижегородских рабочих, за исключением нескольких приезжих. Но как же многие из них изменились, попав во власть! Мне кажется, в этом затаилась какая-то беда.

– Вот видишь, Антон. А ты новое общество построить хочешь. Что же у тебя с ними получится?

– Серьезный вопрос, Митя. Но согласись, делать что-то надо. Революция-то была неизбежна. Ты ведь не думаешь, что самодержавие можно было отремонтировать?

– Я, Антоша, всю голову об нашу историю сломал. Все старался понять, как же мы до революции докатились. Ведь что в этом самое главное? То, что русский мужик от Бога стал отходить. Неудержимо стал отходить. Почему? Духовные наши отцы говорят: писаки во всем виноваты. Заронили червя соблазна в мужицкую душу, увели из-под Божьего попечения. Вроде бы, верно. А ведь это не главное. Уж не такой могучей была интеллигенция, чтобы мужика раскачать.

Ты вот скажи мне, почему наше село Знаменское, аж о двух тысячах душ, потребовало на сходе переименовать его в село Кудеярово, а? По имени разбойника и душегуба Кудеяра. Что, улыбаешься? Вот то-то… Здесь, видать, собака зарыта! Прячется в русской душе тайная страсть вырваться на волю да погулять со всего плеча.    

Возникает законный вопрос: что же за разбойники мы такие? Откуда в нас эта тяга к смуте?

Как я только ни старался на этот вопрос ответ найти, каких только авторов ни читал, в том числе и твоего Ульянова, но ничего путного не раскопал и вот до какого вывода умишком своим утлым сам добрался. Послушай.

Собирали сначала князья, а потом первые цари русский народ из разных племен. Надо было объединить, как говориться, двунадесять языков. Нашли очень убедительную форму объединения – в виде православного самодержавия. Как ты помнишь, иллюстрация к тому висела в каждой мужицкой избе. Сверху Бог. Ниже царь с патриархом. Затем бояре и купцы, военные и так далее. А в самом низу работный люд. Царь перед Богом, бояре перед царем, народ перед боярами в ответе. У каждого свое послушание. Все с таким распределением согласны. Это представление было стержнем народной жизни. Лучшее тому доказательство – конец смутного времени. Простые люди изгнали поляков и избрали в цари первого Романова. Так они считали правильным.

А потом эта картина стала искажаться и рушиться по вине монархии. Петр Великий о главном смысле помазанничества – ответе перед Богом за свой народ забыл. Для него народ стал населением, строительным материалом для реформ. Патриарха он изгнал, церковь унизил. Простой человек увидел в царе не отца, а сурового хозяина. С тех пор так и покатилось. Чем дальше, тем хуже. Разные цари по-разному к помазанничеству относились, но ни один его по-настоящему восстановить не смог. В чем смысл пугачевщины? Люди хотели вернуть царя-отца. Они, наивные, полагали, что Петр Третий восстанет из праха и даст им ощущение прикаянности, принадлежности к общему царскому и божьему делу. Этого не произошло. Порвалось чувство родства между помазанником и простым людом. Именно от этого народ одичал. Как дичает без родителей одинокий сирота.

А то, что твой Ульянов о классовых противоречиях пишет, о низах, которые не хотят, о верхах, которые не могут, надо выбросить псу под хвост. Чего-то у него в голове не срослось. Примеров полюбовного разрешения этих самых противоречий хоть пруд пруди.

Мы взбунтовались не из-за его дурацких антагонизмов, а из-за того, что нам не дали провести реформы и втравили в мировую бойню. И то и другое сделали наши враги. А вот получись у нас реформы, к какому месту Владимир Ильич свои антагонизмы приклеил бы, не знаешь?

Только этот бунт кончился тем, что попалась русская душа в большевистскую ловушку. И ты тоже попал, хотя наганом помахиваешь и сапожком постукиваешь. Думаешь, я не понимаю, почему ты из Нижнего бежал? Как же мне не понимать. Я ведь твою семью с малолетства знаю. Другого никак не пойму – что тебя к большевикам потянуло. Ну ладно, не об этом речь.

Решил ты от кровопускания в Окоянове спрятаться. Думаешь, оно тебя здесь не настигнет? Настигнет, дружок. А вот что тебе делать, не знаю. Нет у меня на этот вопрос ответа. Я-то простой выход нашел. Как только построим ТОЗ – лишу себя руки, стану инвалидом. Кому нужен инвалид? Может, доживу остатние годы в затишье. В России борьба бесполезна. Борешься за одно, а получаешь другое. С меня хватит. Буду жить по-православному. А тебе определяться надо, Антон. Слишком много тебе души и сердца дано, чтобы ты с большевиками шел. Они – лесорубы. Лес рубят – щепки летят. С кровью.

 

На чужбине Митя сильно тосковал по родине. В разлуке душа его раздваивалась .

Первая занималась делами практической жизни земного человека, а вторая постоянно тосковала о своем захолустье, его неброских, но проникновенных пейзажах, о своей семье и дорогих сердцу людях. Несмотря на все мучения, которые Митя принял от деда, жизнь в Окоянове, которую он покинул так давно, казалась ему особенной, спокойной и счастливой. Он постоянно стремился вернуться сюда.

И, возвратившись окончательно, Митя стал часто уходить из дома, подолгу бродил по округе, впитывал в себя милые сердцу картины. Уединялся с удочкой на маленьких прудах по заросшим орешником оврагам и сидел там целыми днями, слушая песни мелких полевых птах и шептанье ветра. Видимо, в душе его было окно, соединяющее жизнь текущую с жизнью вечной. Он знал, что только здесь может быть счастлив именно оттого, что он здесь. Что вся эта скромная и в тоже время волнующая красота – его родная, неотрывная. Здесь он везде дома, везде ему хорошо. Счастливое чувство уюта лечило его душу.

Поэтому, расставшись с Антоном, он не пошел домой, а отправился к Засыпкиной роще, что в трех верстах от города.

Через час Митя достиг опушки рощи, осыпанной желтыми цветами дикой калины. Опушка находилась на возвышении и с нее открывался широкий вид на всю округу.

На высоком синем небе медленно ворочались огромные кучевые облака. Погромыхивал неспешный, раскатистый гром. У горизонта искорками посверкивали кресты сельской церкви. Как бабочки, махали крыльями дальние мельницы на голубых холмах. Ветер то поднимался, то спадал, волнуя листву. Все жило, все дышало, порождая ощущение великого движения жизни.

Митя прилег, закрыл глаза. Тихая музыка природы стала наплывать на него гудением пчел и шмелей, шепотом листьев, свистом стрижиных крыльев и перекатами дальнего грома. Огромное пространство окружило разум, и он поплыл в этом пространстве, спокойный и счастливый, маленькая частица этого неимоверного, удивительного круговорота света и тени, сущего и невидимого, быстрого и медленного, яркого и темного бытия.

– Господи, – думал он, – какое же счастье – жить на этом свете. Как же непостижимо велико Твое творчество, создавшее эту красоту. Слава Тебе за это! Слава Тебе за великий дар жизни, который Ты мне послал! Каждое утро я просыпаюсь с радостью предстоящего дня. Но сколько же еще непонятно смутному моему разуму на этом свете! Почему я мучаюсь вопросами, на которые надо найти ответы? А если не найду, то буду перекати-полем, Господи, прибившимся к Твоим ногам, но так и не осознавшим, зачем Ты послал меня на этот свет? Ведь когда-то Ты увел меня с пути душегубства, очистил душу своим светом. Теперь душа моя знает свое предназначение. Оно в приумножении любви.

Но не могу я, не могу, Господи, думать о любви, когда мой народ гибнет и я знаю виновников этой беды. И я их ненавижу! Как мне убеждать себя, что ради Твоей неизбежной в будущем правды, я должен сегодня смиренно терпеть это порождение зла?

Ведь кто-то из Святых отцов сказал:   «Люби своих врагов, сокрушай врагов Отечества, гнушайся врагами Божьими». Так, может быть, ненависть моя продиктована Твоею волею, Господи. Как мне знать это?

С другой стороны, против чего бороться? Ведь русские люди поголовно отступают от православия. Смута в умах.

Почему же безбожие так легко отвоевывает себе место? Странно это! Хотя, если вспомнить себя, когда в терроризме участвовал, ведь не сам себе хозяин был. Чья-то невидимая рука мной водила. И другие мои товарищи о том же делились.

Как же хрупка человеческая любовь к Тебе, Господи! Стоит человеку только чуть-чуть усомниться, и нечистая сила уже тут как тут, начинает это сомнение расширять и человека к себе прибирать. А эта, отвоеванная ею часть людей – не просто безбожники. Они уже под ее дудку танцуют. Вот откуда ненависть, вот откуда терроризм и всякие другие смертные грехи. Поэтому не об утрате веры русским народом надо говорить, а о перевороте его против Господа. Да и как по-другому понять все, что происходит? Ведь участвуют же простые люди в насилии, получают от этого удовольствие. И молчит же большинство бывших православных, глядя на попрание веры. Значит, там они, на той стороне, вольно или невольно. Значит, расплата будет чудовищной за это народное преступление. Видно, нет смысла мне против большевиков бороться. Бесполезно это. Нужно о своем спасении перед Господом радеть и детей в вере сохранить.

Так, Господи, я решаю. Не знаю, прав ли и в этом выборе. Но другого ни душа моя, ни сердце не подсказывают.

Дмитрий Епишин

Художник Николай Лукашук


Другие новости


Дмитрий Епишин.
Дмитрий Епишин:
Дмитрий Епишин: По России бродит призрак новой партии

Новости портала Я РУССКИЙ