Дмитрий Конаныхин. "Журов" (О русском космосе)

Дмитрий Конаныхин.

11/02/2018 14:04

Москва, Дмитрий Конаныхин для AP-PA.RU Писатель Дмитрий Конаныхин о людях идеи, о русских инженерах космических ракет.

 
                         ЖУРОВ (О русском космосе)
 
Памяти Вили Нафтуловича Криштала, моего учителя
 
— А… Вот ты где спрятался… — Алексей Филиппов, мой отец, вышел на заросшую мхом полянку, такую тихую, что было слышно, как звенели капли, стекавшие по хвое молодых ёлочек. — Далеко забрался, Женёк.
Журов смотрел на ёлочки, прислонившись белой щекой к сырой, чуть смолистой шершавости раздвоенной сосны.
— Знаешь, Надя очень просила... — отец пошарил по карманам штормовки, достал пачку "Ту", прикурил. — Надя, говорю, просила… Да. Видишь, как получилось. Самолёт завтра. Генеральный говорит, найдите срочно Журова, а Надя, мол, в лес ушёл. Мы с ног сбились тебя искать, где наш главный по водородной системе, куда запропастился наш Женька, пропажа наша. Погоди, я присяду, Жень?
Он достал из кармана кусок невесомой вакуумной плёнки ПЭТФ, шуршащей, блестящей, и положил на пенёк, чтобы штаны не промочить. Уселся, раскурил сигарету.
— А я говорю, слышь, Жень, говорю, я ему говорю: "Ну сколько можно Женьку по командировкам мотать? Нельзя. Сорок дней, три дня, сорок дней, три дня. Пустыня. Да… Видишь, меня-то Беляев позже нашёл, так бы я сказал Генеральному, видишь, А Гогия, он упёрся, ни в какую, сам понимаешь, партийный товарищ у нас, Арам Вазгенович. И Бабуров тоже. А, слышишь, Фима Зильберштейн, он вообще ногами топает: "Найдите Женьку, я без него думать не умею!" Слышь, Женёк, подожди, я сейчас их позову. — и отец засвистел особым, шипящим свистом, по которому его сразу опознавали на всех площадках Тюратама.
— Ну, вот, Женёк, как раз на одиннадцатой системе… А! Погоди! Секунду… — и ещё раз засвистел навстречу гулкому эху голосов.
Где-то далеко перекликались усталые люди, пробиравшиеся по густому, сырому подлеску.
— На одиннадцатой системе как раз, представляешь, оказывается не всё так плохо. Там ребята из Загорска перемудрили с вакуумом, всё нормально. По шестьдесят четвертой рассечке закрылись, прогнали по циклограмме, всё нормально. Это Гогия панику развёл, можно было и без тебя обойтись, как на духу говорю… Тихо-то как, Женя. Такое тёплое начало ноября. Небывалое. Я б не поверил, взяли бы Надю, за грибами бы метнулись, если бы не командировка. Помнишь, в общаге всё думали по грибы рвануть? Эй!.. Эй!.. Здесь! Здесь, кто там ломится?.. Сюда!.. А… Это ты, Зильбер…
— Алёша! Нашёл!
— Тихо, Фима. Тихо. Да тише ты, гений. Ну… Ну, Фима. Ну что ты… Вот так, Фима. Вот так бывает. Подождём?
— Я не знаю.
— А этих, старшину будем ждать?
— Давай не будем. Не хочу. И он…
— Правильно. Держи. Здесь. Чуть подними. Ну вот, Женя, дождался…
— Алёшка!
— Фима-Фима… Сейчас я, Женя, сейчас.
Отец перерезал верёвку, подхватил ледяное тело Женьки Журова под мышки. Голубые глаза Женьки удивлённо и устало смотрели вверх — мимо их лиц, в тусклое небо.
— Алёшка, как же так? Боже, какое горе, Алексей! Боже, какое горе, а Надя! Что Наде скажем?!
— Что скажем? А что скажем? Что Женька в лес ушёл — это скажем? Что Женька не мог больше ездить в командировки — это скажем? Ты же знаешь, что он не струсил. Он просто больше не мог.
— Не мог… Алёша… Алёша, какое горе, Алёшка! Я пойду... Я пойду к Беляеву! Я ему всё скажу!!!
— Фима, на закури лучше. Вон, ребята идут. Сейчас понесём мы нашего Женьку…
***
Я очень хорошо помню рассказ отца — как повесился Женька Журов, ведущий по водородной системе, гений и умница. Как Журов больше не мог летать в Тюратам, как пил, а шпак его не брал, не брала зима, не брала бурая глина, которую пустынные ветродуи надували в щели гостиницы, под двери, всюду. Страшное дело — бесснежная зима на Байконуре. И постоянная гонка. Гонка, гонка, гонка, потеря вакуума, системные, рассечки, предклапаны, опять опрессовки по рассечкам, настройка системы, комплексные, опять и опять, смежники, загорские аэлиты, "косяки" ленинградцев по системе управления, да по одной ли системе, примёрзшие перчатки к лестницам на такую верхотуру, где сидят только промёрзшие циничные сварщики у которых на касках выведено любовное послание инженерам "Не стой над душой!" Гонка со временем, гонка с мысом Канаверал, это там Флорида, рай на земле, а здесь пустыня, здесь край земли и космоса, здесь летом звёзды в кулак и слышно, как поворачивается со скрипом Земля на своей оси, а где-то рядом в тишине отсапываются вонючие верблюды, с плоскими, солнцем выжаренными горбами, и тихо покуривает трубочку пастух в толстенном халате — так бесшумно сидит, что только по запаху пота и дыма понятно, что рядом с верблюдами человек. Пустыня, ровная, как стол, пустая, как… как край земли, край мироздания, край сознания, край совести, край надежды. Днём выкатывается оранжевое, стремительно белеющее Солнце и утренний зной становится нестерпимым, и металл жжёт руки и не спасают души на отметке "50", а надо пешком — всё выше, выше, туда, к монтажникам, потому что там стоят основные гребёнки клапанов, там вся регулировка – и весь день по телефону менять параметры, слушать, как скрипит металл, как дышит башня, а рядом, над бездонным лотком стоят деверторы, ещё выше — и сварщики ловят искры электрического огня, те самые, которые "не стой над душой" — простые и циничные, и, Боже упаси, если сердце, летит тогда Икар вниз, в лоток, и только красная клякса свежей крови рядом со старым пятном, а потом прилетает обезумевший "УАЗик", срочное совещание, ещё, потом опять на площадку, автобус с одуревшими от жара людьми останавливается: "Мальчики налево, девочки направо!" — но не в туалет, куда здесь спрятаться, здесь всё выходит с потом, даже ведро берёзового сока, — ведь ровная как стол пустыня, нет, просто все становятся враскоряку, чтобы жар пустыни за минуту высушил мокрые рубашки, платья, брюки, трусы — и никто друг друга не стесняется, потому что — пустыня. И так — год за годом — и так, чтобы до инфаркта, и так, чтобы на совесть, а ночью в гостиницу вояки привозят технический спирт, потому что в тридцатый раз слушать "Семнадцать мгновений весны" на казахском уже невыносимо, а потом выбегает Зинка из номера расчётчиков и кричит по коридору: "Я сейчас сойду с ума!" и так день за днём, сорок суток, домой. А если ты Женька Журов, если ты лучший, тогда через три дня — не успевает Надя выплакать глаза, как снова — звонок. И ты берёшь трубку — а там: "Евгений Александрович, самолёт завтра". И это уже так настоебенило, так, что просто до отупения — и ты растворяешься в пространстве и времени, потому что работа, потому что космос, потому что все так, и никому нет дела до того, что ты… Да что ты — вон, посмотри, как другие живут, да. И опять "Учкудук, три колодца" из транзистора, и опять плачет Надя, и снова, и опять, и пошли вы все — не могу!
Женька Журов не смог. Не дотерпел до взлёта "Веги". Его убила чёрная тоска и сволочь Гогиев, обзавидовавшийся на Женькину гениальность — загонял по командировкам. Через пять лет полетел "Буран", все были пьяны и счастливы, потому что опять сделали невозможное. Это потом — потом, как всегда, будет принцип "Четырёх Н" — наказание невиновных и награждение непричастных. Беляев помрёт от рака, его не спасут даже в "Кремлёвке", его звезду Героя нацепит Бачурин, новый Генеральный, а ордена Почёта получат даже секретутки, а Фимку — гения всех систем — вычеркнут, потому что… Да ясно всё. И отца вычеркнут. Чтобы лишнего не говорили, умники. А потом Горбачёв всех предаст и будет уже не до края мироздания, каждый будет сам за себя. Каждый будет сам идти, сам жить, сам спиваться, сам вешаться, умирать от злых болезней и надеяться на лучшее, будет умирать от горя или от счастья, как Моисей Соломонович Фишман, начальник отдела снабжения, продавший заводской мобзапас нержавейки и в одночасье обрушивший котировки Лондонской биржи металлов… Ты представляешь, старик, Моисей увидел распечатку своего счёта, свой первый миллион баксов и умер, дурак, от счастья, даже не потрогав. И такое у людей бывает счастье... И будет ещё много зла и несправедливостей, потому что несправедливости легче хитрить, чем разрывать цепи тяготения и отправлять на орбиту ребят в сверкающих лодках. И новые ребята, новые умники — кацапы, бульбаши, хохлы, жиды, хачи — новые тютьки-идеалисты — построят космодром в Шрихарикоте для индусов и "Морской старт" для американцев — да выпендрятся же! И сделают, потому что умели и умеют. Потому что по-другому не могут. Я так верил…
***
Фима пришёл в церковь. Старый, седой Фима Зильберштейн стоял и смотрел на гроб, в котором лежала моя мама.
— Гриша, сколько Зосе было?
— Шестьдесят четыре.
— А отцу, ну, Алёше сколько?
— Шестьдесят… Фима…
— Что, Гриша?
— Фима, спасибо, что пришёл.
— Гриша, ты что…
— Фима, ты ж мой учитель. Ты ж меня всему научил, вы с отцом такая пара были.
— Это да… Не хватает мне Лёши… Знаешь…
— Знаю.
— Ну а сам ты как? В Москве?
— В Москве.
— Удачно? Всё хорошо? В коммерции?
— Да, всё хорошо. Две дочки. Вот, мама, знаешь… Она у нас молодец.
— Да. Зося всегда молодец была. Они с отцом тогда, на системе, когда вдвоём остались — всех выгнали. Я в пультовой был, а они…
— Знаю. Прощались они тогда… Спасибо тебе, Фима.
— Да что ты… Что ты… Гриш, я пойду.
— Почему? Служба потому что?
— Да нет. Гриш… Я атеист, ты знаешь, я не мог не прийти, понимаешь, Гриша.
— Да, Фима.
— Гриш, там приехала комиссия. Новая. ФСБ. Этих-то за яйца взяли.
— Да ты что? Новая работа? Новая тема?
— Ну… Новая. Старая. Твоя тема.
— Не прошло и десяти лет, как наша тема стала новой.
— Ага. Ну, теперь много работы будет. Эти, знаешь, как им крутят бейцы?
— Представляю. Фима, ты звони. Звони. После отпевания, я не знаю…
— Всё хорошо, Гриша, я позвоню.
...Он пошёл. Мой старый учитель. И ребята из отцовой бригады. Уже седые, матёрые. Прошедшие Тюратам, Плесецк и Шрихарикоту. У них работа. У них новая работа. Они снова полетят туда, в Тюратам, где вояки-лётчики по привычно крутой глиссаде падают с небес на землю. Полетят туда, в пустыню, где бурую глину несут морозные ветра.
Они поднимут звёзды в небо.
Русские инженеры.
Я люблю их.
 
12 декабря 2012 года
 
P.S.
Первый полёт "Ангары" состоялся 9 июля 2014 года в 16:00 МСК, первый пуск тяжёлой "Ангары-А5" состоялся 23 декабря 2014-го в 8:57 МСК с космодрома Плесецк.
Дмитрий Конаныхин
Текст публикуется по согласованию с автором.
Фото автора.

Другие новости


Протоиерей Владимир Вигилянский: Человек года - это, несомненно, Блаженный Митрополит Онуфрий
Горан Живкович: Печь Патриаршая - Святое место в Косово
Протоиерей Владимир Вигилянский: Зачем Томос нужен Порошенко и Варфоломею?

Новости портала Я РУССКИЙ