Михаил Васьков представляет: Юрьё Олави Юльхя. Неизвестный поэт неизвестной войны

Михаил Васьков представляет: Юрьё Олави Юльхя. Неизвестный поэт неизвестной войны

12/03/2018 00:14

Москва, Михаил Васьков для AP-PA.RU 13 марта подписанием Московского мирного договора, завершилась советско-финская война, пожалуй, самая неизвестная война из всех войн, которые вел СССР.

…На левом фланге «Линии Маннергейма», в числе других солдат и офицеров оказался и лейтенант запаса Юрьё Олави Юльхя, получивший назначение сначала взводным, а вскоре и ротным командиром 30 полка 10-й пехотной дивизии. (С 01.01.40 полк и дивизия получили новую нумерацию – 21-й и 7-я, соответственно – М.В.). Дивизия была призвана держать оборону на рубеже Вуоксинской водной системы, и первый стих будущей самой знаменитой финской книги военной лирики «Чистилище» (“Kiirastuli”) так и называется – «На страже у Вуоксы». В стихе, датированном 31 октября, Юльхя пишет, что «Здесь мы будем стоять/Здесь мы останемся/Пока на Востоке не сломаются/Или огонь не ударит нам на головы». Что, увы, и произошло ровно через месяц, когда московские переговоры зашли в тупик…

В первую неделю наступления наибольшего успеха Красная армия достигла на Кексгольмском направлении, где финские части были вынуждены отойти на главную полосу обороны за реку Тайпалеен-йоки и озеро Суванто-ярви. Поэтому советское командование решило осуществить прорыв фронта именно здесь. С этой целью была сформирована оперативная группа из двух стрелковых дивизий, усиленных танковым корпусом и несколькими артиллерийскими полками. Как мы помним из стихотворения Твардовского, форсирование протоки Кивиниеми оказалось безуспешным, а через Тайпалеен-йоки красноармейцы ценой колоссальных потерь все же переправились, сумев зацепиться за плацдарм на левобережье на полуострове Коуккуниеми. Именно вокруг этого пятачка площадью едва ли в полтора десятка километров в последующие три месяца и разыграется самое кровопролитное сражение той «незнаменитой» и доселе, по сути, неизвестной у нас войны…

В течение декабря советское командование четырежды пыталось прорвать основную полосу обороны финнов (в последний раз – на западное Рождество), но, положив в буквальном смысле этого слова до двух дивизий (!) личного состава, от этого замысла отказалось, перенеся основные удары на первоначально выбранное выборгское направление. На кексгольмском же  направлении реальностью стала позиционная война. Здесь части Красной армии начали точечные бои местного значения с целью изматывания противника, вскрытия и уничтожения системы финских укреплений.

Ежедневно за каждую руину, каждый окоп, каждую воронку, кочку, пень шли ожесточенные схватки. Нередко доходило до рукопашной.  Чтобы подойти к позициям противника, красноармейцам необходимо было преодолеть обширные открытые поля, насквозь простреливаемые из пулеметов и винтовок. И они стали использовать тактику подкопа, метр за метром приближаясь к главной линии финнов. Финны, естественно, не могли оставаться безучастными, видя, как бойцы в буденовках с красными звездами подбираются к их окопам. Поэтому они, пользуясь ночной темнотой, время от времени совершали дерзкие вылазки, в коротких схватках уничтожали красноармейские дозоры, минировали окопы, уничтожали линии связи, восстанавливали свои проволочные заграждения. С утра же под прикрытием ударов с земли и воздуха советские солдаты пытались восстановить статус кво. Затем всё повторялось по новой…

Рота лейтенанта Юльхя держала оборону между дорогой от хутора Кирвесмяки до деревни Теренттиля и болотом с «говорящим» названием Сурмансуо – «Болото смерти». И смерть как обыденность, ненависть, боль, предательство, мужество и трусость – всё это изо дня в день проносилось перед глазами поэта на этом небольшом клочке земли, в который вдруг сколлапсировалась вся Вселенная. Красная армия постоянно давила. Финны с огромным трудом удерживали позиции. Если же какую-либо траншею под натиском превосходящих сил «краснозвездных» приходилось оставить, то «верхнее» командование тут же гнало оставшихся в живых в контратаку, дабы немедленно вернуть потерянное…

Интенсивность огня с обеих сторон была такова, что не только от деревенских изб, но и от красавца-леса, покрывавшего часть этого края до войны, практически ничего не осталось. Один из очевидцев боев с финской стороны в своих воспоминаниях так описывал военный пейзаж Кирвесмяки: «Повсюду торчали остатки стволов деревьев со светящимися белой древесиной «ссадинами» в местах, где кору содрали осколки. Как будто какой-то гигантский шутник ради смеха воткнул обгорелые спички в темный пирог. Поваленные стволы, сметенные сучья, корни и груды камней довершали картину разрушения…»

Достоверно известно, что Юльхя стихов на передовой не писал. В промежутках между боями времени едва хватало на пару строк для письма супруге. Однако поэтический взор невольно выхватывал из суровой реальности тот или иной меткий образ, а  цепкая память профессионального переводчика навеки фиксировала его в мозговой ячейке – сожженную избу и разбитую ель, пулеметный «душ» и огненную лаву артобстрела, незамерзающие волны Тайпалеен-йоки, шумящие на перекатах, и сотни убитых, застывших в немыслимых позах, на сверкающем на солнце снегу… А три события (поэт потом опишет всё в стихах) оставили в душе Юльхя совершенно неизгладимый след. Первое – когда он, командир роты, подчиняясь приказу вышестоящего начальства, не имея времени на подготовку, без должной разведки, был вынужден послать в безнадежную и бессмысленную контратаку своих боевых товарищей, положив несколько десятков подчиненных… (Эта психологическая травма преследовала Юрьё всю оставшуюся жизнь). Второе – когда в тылу он совершенно неожиданно столкнулся с двумя разведчиками-красноармейцами, и только спортивные навыки да фронтовая удача помогли ему выйти победителем в схватке. (Юльхя был ранен в бедро). И третье – когда он послал бойца за водой для раненых, но тот был убит осколком прямо возле колодца: солдату перебило шейную артерию, и Юрьё, который уже не мог ничем помочь несчастному, видел, как солдатская кровь стекала в колодец, растопив своим теплом лед…

Во время генерального наступления в феврале 1940 года красноармейцы со своего плацдарма на полуострове Коуккуниеми вновь попытались прорвать финскую оборону. На несколько дней вся местность здесь, по выражению Юльхи, превратилась в «сущий ад». Однако при помощи подошедших, фактически, последних резервов из совсем молодых курсантов и гимназистов – «фарфоровых мальчиков» (как их тут же окрестили «бывалые» фронтовики-острословы), финны сумели отбить все атаки и отстоять свои позиции. Линия фронта в священной для финнов и карел Сувантоле осталась такой же, как и в первую неделю войны! Бои на Тайпале стали символом стойкости и героизма финских войск. Маршал Маннергейм лично поблагодарил командира 7-й пехотной дивизии полковника Айнара Вихму и начштаба дивизии майора Адольфа Эрнрота за мужество и стойкость…

13 марта в 11 часов по финскому и 12 часов по московскому времени «незнаменитая» война закончилась. Руководство Финляндии под давлением главнокомандующего – маршала Маннергейма, который без обиняков заявил политикам, что ресурсов для дальнейшей обороны нет, согласилось на советские условия мирного договора.

Юльхя так вспоминал потом: «…Самый важный момент моей жизни я пережил в день заключения тяжелого мира, когда стоял на крыше своего командного пункта и бросил последний взгляд на истерзанное снарядами поле боя, прежде чем повернуться и пойти вслед за моей отступающей частью. Именно в тот миг я понял, ради чего я остался в живых: чтобы принести весть от сражавшихся и погибших. Эта задача казалась невыполнимой, и я уже отчаялся воплотить свои шокирующие переживания в словах и рифмах. Только в начале следующего года я смог описать свои впечатления». В феврале 1941 года рукопись сборника «Чистилище» из 32 стихов была направлена в издательство, из печати он вышел на Пасху – 5 апреля 1941 года. Критика назвала книгу «написанной кровью»…

«Чистилище» произвело в финском обществе настоящий фурор, сравнимой, как тогда писали газеты, с «точным попаданием снаряда в цель», с «взрывом бомбы». Книга тут же получила сравнение с финской классикой – «Рассказами прапорщика (фенрика) Столя» Йохана Рунеберга (о русско-шведской войне 1808-09 гг.). «Самое значительное стихотворное произведение на военную тему» разошлось небывалым для здешних изданий стотысячным тиражом, и несколько раз допечатывалось. Такой был ажиотажный спрос на него – и со стороны ветеранов, которым мысли и переживания поэта-фронтовика оказались понятны и близки, и со стороны их родни (а в Финляндии в буквальном смысле этого слова не было ни одной семьи, какой ни коснулась бы та война), которые по поэтическим образам и «картинкам» пытались понять, что пришлось пережить их близким на фронте, и какую цену Суоми заплатила за мир с соседями…

Самое любопытное, в сборнике не было ни капли от государственной пропаганды, прославлявшей военные подвиги финской армии. Наоборот, стихи Юльхя посвящены личным переживаниям (он не изменил «субъективизму» и «пессимизму» раннего творчества!),  трагизму войны, ее неприглядной стороне, человеческим страданиям, и носят пацифистский, антивоенный характер.

 

ПОДБОРКА ВОЕННЫХ СТИХОВ ЮРЬЁ ОЛАВИ ЮЛЬХЯ В ПЕРЕВОДАХ НА РУССКИЙ ЯЗЫК

 

ПЕСНЬ О РЕКЕ

 

Тайпалеен-йоки, древней руны строки.

Льются в мир загробный тёмные потоки…

Так нам напевала матушка когда,

С замираньем сердца слушали ребята.

Пролетело мимо, ускользнуло лето,

Закружилась вьюга, а отца всё нету,

Колдовскою ночью – помню – вот, что было:

Быстрое теченье полынью промыло,

Словно при гаданье видно, как на блюдце,

Как Вуоксы волны к Ладоге несутся.

А теченью тесно в берегах отвесных.

Радости народа той реке известны,

Горести народа ей понятны тоже –

Волны ледяные на гранитном ложе.

 

Тайпалеен-йоки – путь наш непокорный,

Может быть и светлый, может быть, и чёрный, –

Ты несёшь спокойно неба отраженье,

Ты готова гневно ринуться в сраженье,

Тайпалеен-йоки, древней руны строки,

Время испытаний, горькие уроки.

Ты была недавно тихой и спокойной,

Ты ещё не знала, что нагрянут вóйны,

Что тебе придётся вздыбиться во мраке,

Стать рекой сраженья, рубежом атаки.

Битый лёд как будто чешуя дракона,

Снесены и смыты мирные законы,

Закипают волны пламенно и строго,

Силятся пришельцам преградить дорогу,

А потом стихают, становясь водою,

Не желая больше мучиться враждою.

 

Снова вспышка боя, всадники и кони,

Дыры в днищах лодок, волны в обороне,

Тайпалеен-йоки в лихорадке ратной –

Переплывший реку не придёт обратно.

Скована морозом, бьёт река жестоко,

Получив подмогу от своих истоков.

 

…Леденели волны, застывали жилы,

Тайпалеен-йоки вдруг теряла силы,

Чтобы вновь подняться воином суровым.

О таком сраженье не расскажешь словом,

Уху человека слушать не под силу,

Страшно даже вспомнить, как всё это было.

Как весну мы звали, как весны мы ждали,

Но она дарила лишь одни печали.

Родина ошиблась, нам весну доверив,

Рухнули надежды, как подмытый берег.

Он неузнаваем, он разбит, изранен,

Словно смерч пронёсся над валунным краем.

 

В Ладогу уносит скорбное теченье

Сыновей, погибших на реке забвенья,

Сыновей Суоми, сыновей России…

Волосы им гладит струи водяные.

 

Тайпалеен-йоки, горе тоже бренно,

Ты рекою жизни станешь непременно,

Когда боль утихнет, и остынут страсти,

И отхлынут в вечность прежние несчастья.

Многое постигнем, многое забудем,

Если жить сумеем, как достойно людям.

 

Половив на волны горе человечье,

Незабвенных мёртвых положив на плечи,

Тайпалеен стремится к берегам далёким,

К берегам далёким, и к своим истокам.

 

Перевод с финского Евгения Долматовского

 

 

ВСТРЕЧА В ЛЕСУ

 

Оружейное дуло и пара глаз

На пути тебя стерегут.

Выбор прост: Или выстрелишь ты сейчас,

Иль промедлишь – тебя убьют.

 

В вечность длиною мгновение ока,

Пока не раздастся: ба-бах!

Придёшь из дозора живым в окопы

Иль сгинешь навеки в снегах?

 

Чтó, не мог он, как раньше,

в шатры твои,

Добрым гостем прийти просто так?

А сейчас ты  о б я з а н  его убить,

Потому что теперь он  твой в р а г…

 

Ты не знаешь, кто он и откуда, и чей,

Кто в прицеле сейчас твоём.

А ведь он тоже просто один из  л ю д е й.

Разве мало нам места вдвоём?!

 

В морозном лесу Запад встретил Восток…

Разве так встречаются  л ю д и?!

Из них лишь один будет помнить итог.

Другого же – просто не будет…

 

Перевод с финского Михаила Васькова

 

 

ТАК СЛОЖНО

 

Так сложно в атаку вас всех посылать,

Все черты, все лица успел я узнать,

Кто из вас живым назад вернётся?

Да, взгляд мой мягок, но приказ мой суров,

Что вертится в мыслях, с языка не сорвётся,

Не услышит никто от меня этих слов.


Если мог бы я с вами в атаку пойти,

Как раньше бывало, во главе роты встать,

Бесстрастно под пули, осколки шагать,

Было бы легче, но нам не по пути -

Мне приказ быть другим, приказ быть не там,

Где быть по ночам я тайно мечтал.


Еще сложнее смотреть на ваш строй

После боя – усталый, еле живой.

Половины уж нет, половина идёт.

Убитых на санках в строю везёт,

И после всего, что в бою вы прошли

Вы силы в себе для улыбки нашли.

 

Перевод с финского Баира Иринчеева

 

 

КОЛОДЕЦ

 

Дня зимнего умчалась половина.

Затишье. Слышно пушки лишь палят.

Осколки, видно, землю как рыхлят.

Блиндаж прикрыт наш земляной махиной…

Вновь плачет раненый на все лады:

– Братишки, принесите мне воды!

 

Блиндаж трясёт от дальней канонады,

Под пулями ползти к колодцу надо.

Что днём, что ночью – тяжек этот путь.

И стынет кровь, и тяжело вздохнуть

От ветра ледяного и морозца,

И не один погиб уж у колодца…

Но жажда – страха смерти всё ж сильней!

Хоть снег тогда растапливай и пей,

Впитал в себя что порох, грязь и дым,

И нашу кровь… Морфин необходим

Для раненых – облéгчить боль под вечер,

Но кроме снега их лечить нам нечем!

И раненый опять на все лады:

– Братишки, хоть глоточек мне воды…

 

…Когда вода уходит прочь из тела,

Лишь боль его терзает то и дело.

Не можешь думать ты и говорить

Про что иное – только: «Дайте пить!»

Рука хватает мысленный кувшин,

И сердце рвётся вдаль хоть до вершин

Далёких гор бежать в мороз, метель,

Срывая дверь со всех её петель!

 

…А пушки всё палят, палят в ответ,

И водолея посланного нет…

Рыдает раненый на все лады:

– Братишечки, хоть капельку воды…

 

Сгустились сумерки. Призыв услышан.

Хоть у колодца водолей застыл,

В замёрзший сруб он кровь свою пролил

И лёд вмиг растопил опять под крышу!

И в венах раненых источник бьёт воды,

Что из вечерней вытекла звезды!

…Чуть слышен стон опять, как знак беды:

– Братишечки, воды, воды, воды…

 

Перевод с финского Михаила Васькова

 

 

ПРОЩАЙ, КИРВЕСМЯКИ!

 

Был сущий ад над нашей головой,

Клянусь, как будто огненная лава!

Как Высший Суд там, на передовой…

Не нужно чести никакой иной,

И благодарности тупиц, и славы…

 

Итог я твёрдой подведу рукой.

Сожжённый лес лишь видел боль атаки…

Прощай, край Тайпале, мой дом родной!

Побит, изранен, но живой, живой!

Прощай навеки хутор Кирвесмяки!

 

Перевод с финского Михаила Васькова

 

(полный текст статьи читайте в журнале «Север» № 3-4, 2018)

 

 

 



Другие новости


Дмитрий Конаныхин. Не помню (рассказ)
Михаил Васьков. Спорт моего детства. Хоккей с мячом
Протоиерей Всеволод Чаплин: Может ли Владыка Тихон претендовать на Патриарший престол?

Новости портала Я РУССКИЙ