Дмитрий Епишин. Три охотника. Рассказ о любви и жизни.

Дмитрий Епишин. Три охотника. Рассказ о любви и жизни.

01/04/2018 08:55

Москва, Дмитрий Епишин для AP-PA.RU Рассказ о жизни и любви известного русского писателя Дмитрия Епишина.

Три охотника

Взглянешь на наш край с холма –   сердце замирает.  Изумрудные рощи переходят в прозрачные бирюзовые перелески, перелески – в цветные травные поля, поля – в  дальние  каскады темно-синих  лесов, уходящих за горизонты. Между ними  отражают небесный покой прозрачные  пруды и озера, маленькие полевые речушки и  заросшие ряской болота.   Будто могучие аккорды созидательной воли Творца  чередуются  эти картины в бесконечности времени и пространства.

Особая же пора в наших краях наступает в сентябре. Тогда, в первую пору осени, все это  великолепие расцвечивается  желтыми и алыми сполохами – музыкой прощающейся с небом летней волны жизни. И музыка эта слышна каждому сердцу, пришедшему в милые для него края, чтобы  хоть не надолго раствориться в этом  прекрасном мире Божьей благодати.

Едва ли можно представить  что-либо более целебное  для души, чем  уединение на осенней русской природе. Видно есть в тайне ее засыпания какой-то особенный магнетизм,  рассасывающий сердечные раны, настраивающий на умиротворенный, благостный лад. Он очищает душевный ток от всего мелкого и сорного, заставляет творческий голос звучать глубокими и сильными тонами.

 

У нас любят осень.

 

                                           *         *         *  

 

Ночной туман еще обволакивал поляну перед лесничеством, когда охотники покинули дом. При виде хозяина и двух гостей с ружьями, пара шустрых, поджарых лаек радостно запрыгала на цепи  в предвкушении охоты. Эта местная порода, не похожая на северную лайку, была выведена и натаскана в среднерусских лесах. Одинаково азартно она гоняет зверя и плавает за птицей.

Охотники погрузились в УАЗик, назывемый здесь «буханкой», егерь Александр Иванович сел за руль и экспедиция тронулась за добычей.

Всем троим было чуть за пятьдесят, все они когда-то учились в одном классе окояновской средней школы. А потом пути разошлись.

Александр Иванович, за пять верст бегавший в школу из Куликовки, так

 и не расстался с деревней. Хотя он и построил дом в Окоянове, но почти все свое время проводил  в лесу, будучи старшим егерем  охотхозяйства. Уважение к нему со стороны местных жителей было незыблемым. Не только за зверя, но и  за каждое обиженное деревце мог Александр Иванович спросить ответу. Среднего  роста, жилистый, с цепкими глазами стрелка, проворный в

 движениях и  решительный в поступках, он был из тех мужиков, которых называют солью земли.       

Данило Васильевич происходил из семьи местного агронома, с детства

 настраивался на учебу и она у него получилась. Сейчас, в больших чинах, он приехал на родину погостить. Его невысокая, коренастая фигура в военном камуфляже излучала основательность и уверенность в себе. Однако в присутствии Александра Ивановича он чувствовал себя  гостем и проявлял к егерю подчеркнутую уважительность.

Третьим был их однокашник Николай Иванович, выходец из семьи

председателя мордовского колхоза, со временем осевшего в Окоянове. Николай Иванович закончил строительный техникум, работал мастером на кирпичном заводе, но потерял работу в результате перестроечной разрухи  и  стал спиваться.  Поношенное пальтецо на  худых плечах, древние китайские кеды на ногах и больной   похмельный блеск его   глаз выдавали человеческое неблагополучие.

«Буханка» ходко ныряла по колдобинам лесной дороги, ведущей  к Арскому пруду. На темных утренних облаках уже появились отблески зари.

Охотники запаздывали. С восходом солнца утка может сойти с пруда.

На одном из поворотов Александр Иванович резко затормозил машину.

 

-Гляди на осину. Глухарь. Открывай окно, пали. Мотор глушить не буду – слетит.

 

Данило Васильевич выглянул в окно. Совсем недалеко, в рассветной

мгле красовался глухарь, устроившийся на вершине дерева. Дрожащими от волнения руками он зарядил оба ствола «тройкой», отодвинул стекло, выставил ружье, наспех прицелился и нажал спуск. Ухнул выстрел. С верхушки осины посыпались листья, а глухарь не торопясь снялся с ветки и полетел себе прочь.

 

-Ты чо, Василич. Не пил вчерась вроде. В таких не мажут – довольно

 нетактично прокрякал сиплым голосом Александр Иванович.

 

-И правда, не пойму в чем дело. Уж проще некуда – смущенным

 голосом ответил Данило Васильевич.

 

Тронулись дальше. Вскоре лес стал редеть. Оставили «буханку» у

 дороги и пешком пошли к пруду. Над вершинами деревьев поднялось малиновое августовское светило и лес сразу наполнился голосами птиц. Прокравшись к пруду, охотники поняли, что утка с него слетела. А может, ее и не было.

 

-Поехали на Волчков пруд. Там, мо быть, чо найдем – сказал Александр Иванович.

 

Пересекли на УАЗике часть леса, выехали на опушку и   двинулись

 пешком в поля. Вскоре вошли в одичавшие, заросшие крапивой сады.

Данило Васильевич сказал приятелям, что нагонит их, остановился и огляделся вокруг. Стайки обломанного вишенника, кусты выродившейся смородины, чуть заметные следы ям на месте построек – вот все, что осталось от окояновского поселка. Он нашел место, где  стоял дом его деда, присел на остатки трухлявого пня и закрыл глаза.

Яркий летний день дрожит в мареве горячего воздуха. Мама ведет его за

 руку на опушку леса собирать ягоды. Она заполняет собою пол неба и кажется божественно красивой. Вдоль дороги стоят деревянные дома с резными наличниками. Какая-то женщина говорит с крыльца что-то веселое маме. Та отвечает певучим, счастливым голосом. Напротив домов к небу поднимаются могучие ивы. Несколько женщин сидят в тени одной из них, занимаются рукодельем, и, кажется, поют. Ощущение блаженства.

Окояновский поселок появился здесь в двадцатом году. Дюжина семей,

 в основном родственники, в том числе и его дед, переселились сюда из Окоянова, убегая от голода. Сначала  это была коммуна, а затем она превратилась в колхоз «Ясная Поляна» и худо-бедно  окояновцы прожили в нем до начала пятидесятых.

Отсюда его отец  пятнадцатилетним парнишкой ушел в большую жизнь,

сюда демобилизованным офицером привез после войны молодую жену. Здесь и он появился на свет.

А после смерти Сталина начались эксперименты с колхозами и бывшие

 горожане снова потянулись в Окоянов. «Ясная Поляна» исчезла с лица земли. Но в семье это место продолжали называть поселком. Данило Васильевич помнил, как его отца тянуло сюда. Он часто приезжал на поселок порыбалить, побродить по лесу или просто побыть наедине с самим собой в том месте, где прошли его лучшие годы, где родились его дети. За несколько дней до смерти, полуживой, изъеденный раком, он попросил друга отвезти его на поселок. Здесь, на опушке леса, ползая из последних сил по траве, он набрал в подарок матери букет подснежников, которые каждую весну привозил ей с этого, наверное, заветного для них места.

Послышалось негромкое тарахтенье и Данило Васильевич увидел, как

 из-за орешника выбирается  колесный тракторишко. В застекленной кабине сидел молодой мужик в справном комбинезоне, а рядом притулилась молоденькая беременная женщина, видимо, жена. Они проехали мимо, не обращая внимание на охотника, перебрасываясь короткими фразами и улыбаясь друг другу.

Тракторишко свернул в заросшее сурепкой и овсюгом поле, а за ивами,

 в мареве летнего дня возник крытый соломой конный двор. Ветерок доносил от него запах сена, навоза и лошадиного пота. В сеннике мелькала  фигура Петра Сивого, единственного допризывника, оставшегося в поселке в 1943 году. Остальных ребятишек его возраста забрали в ФЗУ. Петр уже перешагнул семнадцать лет и в ожидании призыва помогал конюху на конном дворе. Сейчас конюх, старик Коробков, пошел по обыкновению домой прикорнуть после обеда, а Петр ворошил свежее, непросохшее сено.

Тихо скрипнули ворота, и со стороны лугов, где работали на сенокосе

 поселковые женщины, во двор скользнула Дарья Хлюдова, двадцатилетняя баба,

два года назад проводившая на фронт молодого мужа, не успев даже забеременеть от него.

Дарья прислонилась к косяку ворот и неотрывно смотрела на обнаженную спину Петра. Ноги сами принесли ее сюда вопреки стыду и страху людской молвы. Молодая кровь жаждала плотской любви и не было у нее сил остановить себя. Тело женщины налилось страстной свинцовой тяжестью, она подошла сзади к парню, обняла  за плечи и крепко прижалась к нему. Петр замер, сразу поняв, кто это. Уже давно их взгляды пересекались и выдавали желание при встречах. Но он еще не изведал женской близости и напрягся, не зная, как поступить.

Дарья припала щекой к его спине, гладила ладонями мускулистую грудь и поджарый живот. Затем рука ее скользнула ниже. Она расстегнула ремень, сильным движением повернула парня к себе, сдернула с него хлопчатные брючишки, повалила на сено и села сверху. Животный стон наслаждения вырвался через ее стиснутые зубы. Два года бессоных ночей, невидимых слез подавленных желаний слились в этом глухом звуке.

Тело Петра билось в сладкой конвульсии. Он забыл о том,

 как гнал от себя мысли о Дарье, о том, что она жена его двоюродного брата и теперь молва закипит разговорами о них.

Потом, утолив первый позыв, Дарья прилегла рядом и

 целовала его лицо, его желто-соломенные волосы, прижималась к нему крепкой грудью в ненасытном желании получать мужское тепло…

Данило Васильевич посмотрел вслед удалявшемуся тракторишке со счастливой парой и улыбнулся. На другом конце дуги времени исчезал конный двор в летнем  мареве и устало идущая в поле Дарья. Она еще не знала, что понесла первенца, и что Петр уйдет на фронт, так и не увидев своего ребенка. А через полгода умрет в госпитале, иссеченный осколками на берегу  Вислы. Потом возвратится невредимым с войны ее Костя-танкист. И увидев держащегося за мамкин подол однолетка, молча поставит  на пол рюкзак и уйдет в город. Месяц спустя Костя вернется домой, черный от водочного угара, сядет на лавку, возьмет мальчика на колени и скажет ей коротко:

 

- Иди ко мне. Обними со встречей.

 

А потом будет долгая и трудная жизнь и у них родятся еще двое

 пацанов – отчаянное послевоенное поколение.

Данило Васильевич проводил взглядом удалявшуюся фигурку Дарьи, еще раз окинул взглядом родную поляну  и пошел догонять охотников.

В молчании прошли по заросшей сорняком пашне километра полтора. Небо посерело, начал крапать редкий дождичек. Показались заросли орешника, в которых прятался Волчков пруд. Александр Иванович велел охотникам занять позицию, а сам с собаками пошел в обход пруда, чтобы выгнать уток на засаду. И действительно, минут через двадцать раздался звонкий лай  Зайки и Майки и на охотников со свистом рассекая воздух крыльями, пошло штук шесть крякв. Раздалась пальба. Выпустив  по два патрона, приятели снова промахнулись.  Вскоре подошел Александр Иванович.

 

-Вы чо, елки-моталки, первый раз пукалки в руки взяли? - спросил он

 сиплым и злым голосом. – Я чо, зря тут с вами по болотам ломаюсь? Счас сядем в авто и домой на хрен.

 

- Саш, не сердись – подал голос Данило Васильевич. – Я уж год не стрелял, рука сбилась. А Николай вчера у Натальи самогон пил специальный, для 

выведения клопов и алкоголиков. У него в глазах вместо уток летающие тарелки порхают.

- Ну, мне вас на помочах водить тоже не с руки. Эдак я и сам без охоты останусь. Вон, Галина из Нижнего приехала. Я из-за вас ее и уточкой не побалую. Все. Последняя попытка. Едем на Троицкий поселок. Если и там промахнетесь, оттранспортирую вас к хренам домой и точка. А завтра один пойду.

 

Через час выгрузились из «буханки»  в заброшенном липовом парке уже

несуществующего Троицкого поселка и пошли цепью на поблескивающий в дальней лощине прудок. Собаки, умницы, крались тихо, не опережая людей. Погода была в самый раз для охоты. Редкий дождичек глушил звуки и заставлял утку сидеть на воде.  По окрестностям разлилась тягучая тишина, от которой посвистывало в ушах. Шагов за тридцать до пруда охотники услышали покрякивание селезня. Пошли медленно, затаив дыхание.  Однако покрякивание перешло в тревожное кряканье раздалось хлопанье крыльев и над прудом в панической спешке поднялось  десятка полтора уток. Началась пальба.

Приложившись к ружью, Александр Иванович одним глазом  посмотрел, как его друзья второпях садят по куче а не по отдельной птице, выцелил селезня, уже уходившего за орешник, и снял его из левого ствола. Майка прыгнула в воду и через пару минут вытащила на берег жирную, нагулянную птицу.

 

-Ну вот, Саш, и угощение твоей дочке - сказал Данило Васильевич.

 

- Успею еще ее побаловать. Не завтра уезжает. Себе его возьми. Вы там, в Москве, окромя Борискиной рожи, поди, никакой дичи не видите

 

Данило Васильевич взял в руки мертвую птицу, подбитую только одной дробиной. Она поблескивала масляным пером и радовала пальцы упругой нежностью подпушка.

 

- Хорош, дьявол. На целое кило тянет. Спасибо, Саш. Хоть не моя добыча, а приятно. Наверное, хватит на сегодня. Уходились уже. Да и у Николая, видишь, Кремлевские куранты в ушах бьют.  Пора по махонькой.

 

Через час охотники сидели в просторном, пахнущем свежей сосной помещении лесничества, где у егеря была своя гостевая комната. Разложили на столе местную и московскую закуску, разлили по стаканам водку и примолкли.

По стеклу стучали капли дождя. Низкие тучи закрыли последние проблески неба и на фоне потемневшей поляны необычно яркими, алыми каплями светили полевые гвоздики. Лесная тишина обволакивала округу, вступавшую в первую пору осени. Что-то грустное и спокойное наполнило сердца.

 

- Хорошо здесь, в нашем краю. Без него мы наполовину нищие, - сказал Данило Васильевич.

 

- Ну, мы, мо быть, в этом краю на все сто нищие. Тока другого нам не надо. - сипло ответил Александр Иванович.

 - Так давайте за это и выпьем, - подхватил Николай Иванович, нетерпеливо поднимая стакан.

 За окном уютно пиликали синицы.

 

 Дмитрий Епишин

Картина Константина Трутовского "На сеновале"


Другие новости


Реплика Дмитрия Епишина: Главным диспетчером побед оппозиции стал, как ни странно, Путин
Дмитрий Епишин:
Дмитрий Епишин:

Новости портала Я РУССКИЙ