Евгений Анташкевич. "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах". Отрывок

Евгений Анташкевич.

13/04/2018 00:08

Москва, Евгений Анташкевич для AP-PA.RU Продолжаем публикацию глав нового исторического романа Евгения Анташкевича "Хроника одного полка".

Блиндаж, маски, баллоны, щёки.

Дрок в своём блиндаже сидел мрачнее тучи.

Щербаков разговаривал с ним, как ни в чем не бывало.

— Есть сведения, Илья Евгеньевич, что, как только сменится ветер, будет газовая атака…

— И что нам теперь? — холодными глазами посмотрел на него Дрок. — Дуть всем эскадроном в сторону немцев?

— Ну, уж это я не знаю, вы командуете, — спокойно отвечал Щербаков, — может, и дуть, только я бы вот проверил маски, у всех ли они годные…

В разговор вмешался фон Мекк:

— Для этого, Николай Николаевич, надо наесться гороху до отвала, залезть под одеяло с головой и надеть маску, только так можно проверить без риска для жизни…

— А только для репутации… — вставил слово поручик Гвоздецкий.

Разговор в деловой тон перевёл Дрок:

— Довольно шутить, господа, я расстроен тем, что не уберёг Павлинова, лично мне неловко будет перед Аркадием Ивановичем, если с Клешнёй что­то случится, хотя есть вероятность, что он остался в этой траншее… живой или мёртвый… дальше мы не прошли… Однако об этом достаточно, мне отвечать… маски мы проверили, про баллоны нам известно… теперь давайте к делу.

Все склонились над схемой, и фон Мекк произнёс:

— Идея заключается в том, чтобы расстрелять немецкие баллоны тогда, когда ветер подует в их сторону…

— Ну, тогда действительно будем дуть, пока щёки не лопнут, — недовольно произнёс Дрок.

У него была своя идея.

 

 

 

Смерь, зрачки, глотка, стенка, метрика

 

Сашка очнулся оттого, что в его глаза кто­то близко смотрит.

«Смерть!» — с холодом в брюхе подумал он.

На него глядели два огромных зрачка, он сморгнул и увидел, что это немец, то есть этот — поляк, через секунду он вспомнил —Станислав. Тот пристраивался на одном колене убедиться, жив ли Сашка, и держал в руке бутылку с ромом.

— Жив, хвала Богу. —Станислав отодвинулся от Сашкиного лица и подал ему бутылку.

Сашка помотал головой.

— Нет! — сказал он и потянулся за своей фляжкой с водой. — Вода, пить хочу!

— О! Есть вода, то добже… алэтшебацо поесть…

У Сашки еды не было, он не взял, а лицо у поляка оказалось не бледное, а землистое с голубыми глазами и таким прищуром, что было очевидно, что он что­то знает наперёд, русские про таких говорят — «хват»!

Сашке не очень хотелось есть, хотелось пить — много, — лучше бы чаю, но сейчас об этом даже не стоило думать. Он снял с ремня фляжку и подал её Станиславу, тот отпил глоток и вернул. Вода была противная тёплая, и хватило глотка смочить горло.

Солнце перевалило за полдень, жарило, и Сашка заметил, что песок на дне окопа посветлел, а края луж очертились и пожелтели, а ещё пели птицы. Трава стояла над траншеей, по ней было видно, что тихо и ветра нет ни в какую сторону.

— А ты кто? — спросил Сашка.

— Пшечеж я чиповеджалэм же естемполякем! — Он ткнул себя в грудь. — Я йест поляк! По­русски!

Сашка понял, но вопрос был в другом.

— А почему за немца воюешь?

— Я… з тего… я естем… польскиналежонцей до Немец, з Познаня…

После глотка воды Сашка почувствовал себя лучше, он подтянулся, крепко опёрся спиной о песчаную стенку и уставился на Станислава.

— …по­русски… я естем обывателем Кайзера немецкего и з тего поводу зосталэмвженты до армии немецкей, а ты скондестэщ? Място?

— Я, место? — переспросил Сашка.

Станислав кивнул.

— Тут?

— Не, родом?

— А, — понял Сашка, — родом из Москвы…

— Москва!.. —как­то странно протянул Станислав и стал оглядываться.

— А это все твои, поляки? — спросил его Сашка.

— А як имье пана избавителя? — не ответил на вопрос Станислав. —По­русски —имье.

— Моё?

Стани€слав кивнул.

— Я Сашка, Александр…

— Пан ма два именья? Са­шка и Александр? Александр, я вьем, Александр Македоньски, а Сашка?

— Сашка, это меня так все кличут, а по метрике я Александр…

— Но, добже, пан Сашка­Александр, цобэнджемыробичь?

Этот вопрос, «что делать», в Сашкиной голове и так сидел, поляк мог не спрашивать, но, пока светло, ни о чём таком можно было не думать, сейчас надо просто дожить до темноты.

— А как сюда попал?

— Гдже?

— Ну, вот! — Сашка показал рукой на траншею. — Тут!

— З Франции, твердза Верден, там мне зосталэм рана. —Станислав показал сначала на раненую ногу, потом на своё плечо. — Рана, и зкеровано мне до дому, до Познань… тилькопотом ту, чекавы пан Александр. Вставай, тшебащедоведжечьцо ту и як…

— А там всетвои? Поляки? — снова спросил Сашка и показал на трупы.

Стани€слав посмотрел направо, смотрел долго и вздохнул. Сашка понял, что все.

— Вкрутцебэнджеостшал… стшеляй, — сказал Станислав, показал, как стреляют пушки: «Пух­пух!», потом на часы и стал подниматься.

И тут Сашка вспомнил о другом, о вопросе, который застрял у него в голове.

— А почему твой поляк, этот, как его, Ма… Мо...

— Пан Мачульский?

— Он самый, побежал в атаку со стеклянной бутылкой? Как будто вы только что с эшелона…

— А мы и ест только з почонгу, з эшелону. Ктурыхзменили, старыйпулк, тэ одешли в ноцы. Мы залищмы их позыцье, а з рана, з утра, вшысткорозпочело, од разу побегли до атаку, навэт не выспалищмы и неедлищмыщняданья… —

 

Догадываясь, что Сашка, скорее всего, его не понимает, Станислав помогал руками, жестикулировал, и Сашка понял, что на германских позициях произошла замена, старые части ушли, этой ночью пришли новые, с ними пришёл Станислав, и сразу побежали в атаку не спамши, не емши и не пимши.

— Каву не пили? — понимающе кивнул Сашка.

— Кавэ не пилищмы…

— Ладно, не пили так не пили… — Сашка вдруг почувствовал голод и то, что нога стала болеть меньше. — А как твоя нога?

— Жьле, наступичь не могэ…

— Ну, если не «могэ», так и не наступай. — Сашка стал подниматься, Станислав, как мог, ему помогал. Сашке было хреново в этой траншее не только из‑за ноги, а ещё потому, что с его ростом надо было ходить на полусогнутых.

— Ты так гловы не выставяй, — сказал ему Станислав и показал на голову. — Наши добжестшелён.

— Это мы знаем, — безнадёжным голосом промолвил Сашка, немецкие меткие стрелки уже положили много русских, и пошёл к трупам поляков. — Чего у вас в рюкзаках, чего можно съесть?

— Зобачь сам.

Сашке было неловко. Когда они иногда лазили по рюкзакам убитых или проверяли пленных, то это были убитые или пленные, а Станислав был живой, и на дне траншеи лежали его товарищи.

— Ты ничего, не против, если я посмотрю?

— Патш, я бы и сам попатшил, —Станислав показал на глаза и на ногу, — але не дойдэ, машльжейшон, рана, но ты иджь… не зробишьюж им непшиемнощчи… — сказал Станислав и махнул рукой, посылая Сашку смотреть самому, потому что мёртвым полякам было уже всё равно.

Про сапоги — желание подобрать себе пару — Сашка забыл.

— Давай ту маски, — услышал он Станислава, он сначала не понял, но быстро дошло.

Сашка срезал с мёртвых рюкзаки и стащил в одно место, еды нашлось много, противогазовые маски в металлических цилиндрах сложил рядом.

— Ещчё давай плащче, газ ест бардзотруйонцы, жьле для очи и шкуры.

Теперь Сашка понимал, что Станислав знает, что говорит, и не зря опасается газовой атаки, которая сжигает лёгкие, глаза и кожу. Сашка даже почесался, и у него возникло желание выползти из этой траншеи и убраться к своим, но он знал, что это бесполезно, германские меткие стрелки и вправду стреляли не хуже, чем Четвертаков с Кудринским из винтовки полковника Вяземского с оптической трубкой — даже на полвершка голову высовывать не стоило.

Сашка лазил по дну траншеи, терпел боль и старался не думать, зачем ему была нужна эта атака.

Он стаскивал необходимое, и тоже поесть, так что даже стало походить на лагерь.

Станислав, как мог, помогал.

— Ким естещь? — спросил поляк.

Сашка не понял.

— Ты кто ест?

— Я кто? — переспросил Сашка, он уже думал, что поляк может об этом спросить, и очень не хотелось говорить, что он всего лишь офицерский денщик и повар. — Я драгун! — ответил он.

— А цо то йест? Цозначы «драгун»?

— Это на лошадях, это когда в атаку, а в руке шашка! — размахивая рукой, показал он.

— А кавалерья, драгун… — произнёс Станислав, но Сашка ничего в его голосе не услышал такого, что его бы порадовало, и только сейчас до него стало доходить, зачем он сюда полез, и дошло, конкретно: надоело жить под землёй и ходить на полусогнутых.

«Побегать, что ли, захотелось?» — спросил он себя. Ответ на этот вопрос не получился полный, но полного ответа в голове пока и не складывалось.

Ещё он переживал за потерянный бебут Четвертакова и за свою пустую болтовню, что вернётся из этой атаки с Егорием.

— Не бы€во конь у нас на фрончьезаходним, — произнёс Станислав, открывая банки с беконом и разворачивая галеты.

— А что было?

— Самоходы, артылерья и газ, венцей ниц не быво…

— А как же кавалерия? — заинтересовался Сашка.

— А по цо? Як з карабину в машиновых зачнонстшелячь так целы пулктрупув, кони жаль. —Станислав говорил так уверенно, что Сашка всё понимал, понял и то, что Станислав опытный солдат.

— А как же воевали?

— А мне правьеще не удало — рана в первшыдэнь! А цалы наш пулкфранцужизнишчили, — и Станислав провёл рукой крест­накрест, — в едэн атак.

— Они атаковали?

— Не, мы…

— И всё из пулемётов?

— Не, по цо? Вьешь, яке францужьимайон арматы огромнэ, пушки, тшистшалы, — он показал три пальца, — и пулку не ма!

Они примостились и стали есть. Сашке в горло не шло, ещё подташнивало, Станислав же ел с жадностью и выпивал, сначала он приладился к рому, но как­то так получилось, что, видимо, счёл ром Сашкиным и перестал его пить, а перешёл на шнапс.

— Мам в Познанье роджьинэ, жо€нка и цуркаюждоросла, вкрутцезамонжоддавачь, а я ту одпочивам в тымокопьеидьётыцкем… На войне два дни и южзосталэмраны два раз.

Сашка смотрел на Станислава и удивлялся. Он вспомнил, что в кабаке, где служил, буфетчик был старый поляк, говорил по­русски, но нет­нет, поминал свою семью­роджьину, стару жонку и цурку старшую, среднюю и младшую, которых бы впору замуж, да никто не берёт. А Станислав, иногда вставляя русские слова, а чаще какие­то непонятные, стал рассказывать, как он жил в своей Познани, как всё было хорошо до войны, как женился, как отдыхал и выпивал с друзьями, и тогда Сашка понял, что Станислав, может, и не опытный солдат: воевал один день во Франции под Верденом — был ранен, и один день тут в России и снова ранен, — а просто очень опытный человек.

— А сколько тебе лет? — спросил он.

— Чтерджьещчи! — ответил Станислав, нарисовал на песке «40» и указал рукою на верхний край бруствера.

Сашка посмотрел и ничего не понял, только ветер колыхал траву и гнул её с востока на запад.

Евгений Анташкевич

Текст публикуется по согласованию с автором

Фото с сайта chelreglib.ru


Другие новости


Юрий Поляков. Желание быть русским. Наказанный народ. 2 часть.
Михаил Васьков представляет: Письма из провинции.
Философ Александр Лобызов: Если молчит

Новости портала Я РУССКИЙ