Дмитрий Конаныхин. "Ева. Чисто городская история". Рассказ

Дмитрий Конаныхин.

22/04/2018 09:49

Москва, Дмитрий Конаныхин для AP-PA.RU Новый рассказ известного московского писателя Дмитрия Конаныхина.

Ева. Чисто городская история (Конаныхин)

1.

— Извините, вы не могли бы пересесть? — Что, простите? — Вы не могли бы… — эта курица, наконец, прокашливается, говорит более уверенно. — Пересядьте на другую лавочку, пожалуйста. — Нет.

Молчим. Она сидит в метре от меня, но на улице так зябко, что я чувствую тепло её тела и какие-то истерические духи. Она сжимает кулаки так, что белеют костяшки. Явно считает до десяти. Молодец, девочка, девочка читает "Космо".

— Почему? — Что? — Вы глухой? — Нет. Я просто вас не слушаю. — Пересядьте, пожалуйста. — Нет. — Почему?! — По кочану. Не хочу.

Она возмущённо задыхается, затыкается и теребит кисти не менее дурацкого шарфа. Беда с этими гуманитарными особами. Дурацкий шарф, дурацкие митенки с дурацкими львятами, дурацкое пальто совершенно дурацкого кроя. Рюкзачок такой же рыжий, как её волосы. Тоже мне, "синий чулок" с переподвывертом. Взрыв на хипстерской фабрике. Опять молчим.

— Послушайте, мужчина! — Опять вы?! Сели, так сидите. — Где хочу, там и сижу! — Я тоже. — Но в парке — я считала! Да-да, я считала! — в парке, только здесь, в этой зоне, двадцать лавочек. Из них девятнадцать пустые. И вы сидите здесь! — Да. — Да? — Да. — Но почему?! — Да что вам надо? — Мне? — Да, вам. Это — моя лавочка. Всё. — Я не уйду. — Да мне всё равно. Пришла и сиди.

Молчим.

Осень. Перед нами четыре огромных тополя вцепились корнями в пляж. По заиндевелому песку переваливаются перекормленные горожанами утки и разноцветные сине-бело-изумрудные селезни. Крячут свой утиный "Дом-2". Северный ветер взъерошивает воду, срывает последние листья с берёз, шуршит прибрежной осокой, словно старик-старьёвшик на городской барахолке. За речкой молчит роща. За рощей гудит город. Слишком большой, чтобы от него спрятаться. Но можно смотреть или выше — на небо, по которому ползут тяжёлые тучи (глаза б мои не видели!) — или до линии домов — на отражение рощи в реке. Погодка — собаку не выгнать. Но именно сейчас в парке ровно два человека.

Я большой. Я вдвое больше этой дуры. Поверхность тела пропорциональна квадрату размера, а масса пропорциональна кубу. В ней термодинамически меньше тепла. Значит, она быстрее замёрзнет и быстрее свалит. Чистая физика. Природа на стороне технарей. Она натягивает варежки на эти идиотские хипстерские полу-варежки, полу-митенки. Кто бы объяснил ей, что мода модой, но возраст возрастом? Небось и детей нет. Только не это! Она ещё и курит. Демонстративно достаёт пачку. Конечно же, тоненькие. Они все курят тоненькие…

— Потуши. — Что? — Потуши сигарету. — Пересядьте. — Потуши сигарету, ты! — Хам. — У тебя детей поэтому нет. — Есть. — Что? — Мальчик и девочка. Съел? Вот и молчи. Те. — Это моя лавочка. — Нет. — Придурошная. — Я не уйду. Вы провоцируете меня. Мне всё равно. Вы можете меня провоцировать, можете пытаться оскорбить. Я — не уйду. Уйдёте вы. — Да какого хера?! — Потому что.

Молчим. Она не понимает. Она совершенно не понимает. Она совершенно ничего не понимает и не хочет понимать. Мне нужна это лавочка. Это моя лавочка. Я здесь сижу. Я должен здесь быть. Всякий день, когда я прихожу в парк, я сажусь именно здесь, на второй лавочке слева от четырёх огромных тополей, вцепившихся в пляжик, слева, у фонаря. А справа — именно на этой лавочке, справа, место Евы. Здесь всегда место Евы. Я её жду.

2.

— Я вам так скажу, молодой человек… Вы должны понимать, понимать, понимаете? Понимать и слышать. Это жизнь. Это жизнь так устроена. Жизнь устроена так, что в ней есть место и для большого, и для малого. Вот посмотрите. Вот вы должны видеть. Смотрите — ваша тень. Да-да, вот, тень от вашей ноги. Тень от вашей ноги упала на муравья. Для муравья вы — как туча. Как туча для нас. А муравей для нас глупый, как мы глупые для Него. Он на нас смотрит, а мы думаем, что это тучи. А это не тучи, это его дыхание. Вы же дышите на стекло, когда вы маленький, вот стекло и запотевает. А на небе запотевают тучи. Потому что мы муравьи. По своим муравьиным делам бежим. Бежим-бежим-бежим. Мой знакомый, он доктор наук, энтомолог, он всю жизнь изучает муравьёв. Он изучает муравьёв в Сибири, он изучает муравьёв на Урале, он ездит за муравьями на Амазонку, он знает о муравьях всё. Так вот, молодой человек, я вам так скажу, что муравьи, по словам моего друга, доктора наук, энтомолога, я же, кажется, сказала, что он — энтомолог? Он изучает сущности сущностей, несущих листики, веточки, палочки; эти муравьи прокладывают тропы, метят их своей специальной химией и никогда поэтому не заблуждаются. Или не блудят? Заблужаются? Странно устроен наш русский язык — в нём есть такие слова-ловушки. Это все знают. Знают все. Кто учился в школе. Дети знают, что есть "победа", но нельзя сказать "я победю". "Побежу". Можно сказать "Мы одержим победу". Наверное, потому что в нашем языке победа делается вместе. Вместе достигается. А в английском языке всё проще. Проще, как телереклама. Вы смотрите телерекламу, молодой человек? Ай-я-яй. Телереклама — удивительный инструмент изучения языка. Изучения языка, которым мы говорим. А мы говорим то, что думаем, даже если думаем, что мы говорим другое, чем мы думаем на самом деле. Телереклама такая дурацкая-дурацкая. Дурацкая, но инструмент. Инструмент изучения, как для доктора-энтомолога, который изучает муравьёв. Муравьёв, которые могут носить груз в двенадцать раз тяжелее своего тела. Тела, которое много сильнее тела человека. Вы не простынете, молодой человек? А я здесь всегда сижу и смотрю, как вы начали бегать. Вы бегаете уже четыре месяца. За четыре месяца, я вам так скажу, молодой человек, вы значительно похудели. Сначала вам было тяжело. Тяжело так, что вы даже стонали. Вы не замечали, как вы стонали? Ну, ничего. Ничего, молодой человек. Человек всегда стонет, когда ему тяжело. Тяжело, вот он и стонет. Стонет, но живёт. Живёт и бежит. Или работает. Или в магазин идёт и несёт оттуда свои покупки. Покупки в пакетах. В пакетах, больших и тяжёлых, не таких тяжёлых, как у муравьёв, я вам, кажется, рассказывала, что муравьи носят ужасные тяжести, неважно, на солнце или в тени, вот и вы сейчас им сделали тень, а они не замечают вас, как мы не замечаем Бога, им нет до вас дела, вам нет дела до муравьёв, а всем нам нет дела друг до друга, я должна сейчас позвонить другу — профессору-энтомологу… Забыла, как его зовут. В телефоне столько контактов, а как кого зовут, я забыла. Забыла, зачем нужно им звонить. Позвоню я ему и спрошу: "Витя, расскажи о своих муравьях?" Глупо. Глупо так с людьми обращаться. Обращаться нужно вежливо, есть же правила приличия. Приличие к лицу, да?..

Ева всегда говорила бесконечно. Сначала мне было страшно, как всегда страшно при встрече с психами. Начался этот ужас, когда я потянул ахилл и плюхнулся на лавочку, где уже сидела женщина в возрасте. Она что-то бормотала под нос, тихонько раскачиваясь, сплетая тонкие пальцы, улыбаясь и странно поводя головой, будто уворачиваясь от невидимой мошкары, проводила иссушенной ладонью по бледному лицу, стирала невидимую паутину и снова продолжала бормотать. Я решил удрать, пока она не заметила меня, но было поздно. И тогда было поздно. И в следующий раз. И потом, и ещё.

— Не уходите, молодой человек. Вы же человек? Не уходите. Уходят люди, приходят люди. Люди думают, что они ходят, что они бегают, что они что-то делают, и думают, что делают то, что думают, а думают они другое, чем делают и бегают, чем ходят. Потому что ходят они там, где привыкли, привыкли что-то делать, им так сказали, вот они и делают, делают, ходят, учатся ходить, учатся говорить, учатся думать то, что им сказали думать, делать то, что им сказали делать, ходить так, как им сказали ходить, любить тех, кого им сказали любить. А вы любите мороженое, молодой человек? Я сто лет не ела мороженого. Мороженого, настоящего, настоящего пломбира, такого, какой был в моём детстве, знаете, такое "крем-брюле". Крем-брюле самое лучшее было в Ленинграде, в Ленинграде после Блокады, когда открыли первые лотки. Вы не представляете, молодой человек, что это было такое. Такое вкусное, такое настоящее, вы не представляете, какое в Ленинграде было крем-брюле. Мы его называли крем-брюле имени Карла Брюллова. Вы же знаете картины Карла Брюллова. Карла Брюллова, самого роскошного нашего художника? Художника с безупречной точностью кисти, с кистью, тонкой и сильной, как рука бретёра? А вы — вы бретёр, молодой человек? Я думаю, что вам нужно застегнуть ваше худи. Или вашу худи? Я правильно называю вашу толстовку с капюшоном, молодой человек? Кажется, молодёжь так называет этот фасон. Фасонят молодые люди. И люди вашего возраста тоже фасонят, когда хотят снова стать молодыми. Молодыми быть хорошо. Хорошо фасонить, форсить, фордыбачить и всё такое ке фер. Фер-то ке? Да? Да… Вы явно не читали Тэффи. "Тэффи" сейчас называют всякую телевизионную глупость, а я о Тэффи, которая настоящая. Вы вряд ли помните… "Взял он саблю, взял он востру и зарезал сам себя… Весёлый разговор…" Там чудесно Риточка играла. Риточка "Щуку" закончила. Вы, наверное, и не знаете, что такое "Щука". Да? Ничего, ничего. Вы, наверное, какой-нибудь технический институт заканчивали. Это ничего. Ничего, молодой человек, не расстраивайтесь. Вы тогда так застонали… Нет-нет, не вспыхивайте так! Мужчины не стонут, это все знают. Все знают, но вы же так ещё молоды. Так ещё хотите быть молодым. С молодыми хорошо, я и предложила вам присесть. Чтобы вы перестали мучить вашу ногу. А сейчас ваши ноги уже сильнее стали, вы два круга делаете, я видела. И толстовку с капюшоном новую купили. Худи, да? Говорят, худым быть лучше, чем толстым, а я и не знаю. Мне мама всё время говорила, чтобы я не была такая худая, а я и совсем не худая, это осталось с Блокады. Я и не помню Блокаду, нас вывезли маленьких совсем, но есть ужасно хотелось. Вот хочется, и всё. Но всё так не бывает, как хочется. Хочется иногда быть толстой, а не можется. Смешно, да? В Челябинске, куда нас вывезли, так люди смешно говорят. Говорят и говорят, и ещё работают ужасно много. Много говорят и много работают, когда говорят не много. А у нас, здесь, в столице, много говорят, а работают совсем мало. Мало работать хорошо, приятно и душевно, а работать много — тяжело и скучно. Так же?

Я слушаю её. Я слушаю её речи, как старый радист слушает радио, уже не обращая внимания на точки и тире, а воспринимая мелодию целиком. Я сам не заметил, как привык слушать Еву. Так люди, занятые собой или своим делом, включают радио, которое передаёт какую-то лёгкую музыку, что-то неуловимое, необременительное, не слишком быстрое, не слишком грустное, что-то вроде "Маленького цветка" или ещё какого-то лёгкого джаза. Люди слушают джаз, делают свои дела, так домохозяйки раньше полюбили бесконечные сериалы, их ещё назвали поэтому "мыльные оперы", а сейчас так смотрят краем глаза "Дом-2", где молодые люди выстраивают отношения на камеру, всё, что угодно, в любых соотношениях, кроме любви, но любовь — это слишком интимно, это нельзя на люди выносить, на людях раздеться можно, а свою душу раздевать не надо, не по-нашему это — душу раздевать. Слушаешь Еву, Ева говорит, говорит, говорит, раскачивается, смахивает паутину с бледного лица, улыбается, смотрит сквозь меня, будто видит ангела за плечом и вежливо, очень воспитанно здоровается — нет, не со мной, но с ангелом, потом снова замечает меня и продолжает бесконечный монолог. Ева довольно высокая, худая, очень похожа на балерину в отставке — осанка особая, то, что называется "плечики" и "спинку! Спинку держим, девочки! Я кому сказала, Кузнецова! Держим спинку! Ну что за руки? Что за руки, Никитина?! Ты корову доить пришла сюда?! Держим ручки!" — надо видеть, как Ева, когда возвращается в наш мир, как она провожает взглядом группы тётенек с лыжными палками.

— Представляете, Гриша? Мой друг, мы дружим с ним с самого детства… Он с детства мечтал работать в МИДе, но стал работать в разведке, он сейчас уже давно отошёл от дел, да-да, я понимаю, что дела у разведчиков всегда в полном порядке, как в порядке всё у порядочного человека, который человеком решил стать, а не пойми кем, он понимает, что нужно понимать, а что и запоминать ни к чему, ни к чему лишнее помнить, потому что лишняя память может быть опасной для тех, кто привык к опасности, лишняя опасность ни к чему, как эта скандинавская ходьба, которую выдумали продавцы лыж, когда у них на складе в Скандинавии, кажется, в Швеции, скопилось лишних два миллиона лыжных палок, палок, представляете, по числу, наверное, жителей всей Швеции, я не помню сейчас, сколько в Швеции жителей, но, думаю, что тогда этих палок было произведено, действительно много, много они думали, что с этими палками делать, ну не выбрасывать же готовые хорошие палки, а куда их девать, если этих палок столько, сколько жителей в Стокгольме и ещё больше? Больше продать нельзя, чем вы можете продать, ведь эти все палки люди переломать должны, а они же ещё должны зимы дождаться. Люди ждут зиму. А иногда зима ждёт их. Или люди хотят дожить до зимы. Дожить до зимы… Зимняя лыжня — это чудо. Чудо, когда человек ждёт зиму, когда знает, что ему обязательно надо дожить до зимы, как думал мой Ванечка. Ванечка как раз был в одной группе, одногруппник, значит, с этим моим другом, дружили с детства, потом Ванечка ушёл в экспедицию, а друга забрали. Забрали в разведку, чтобы жить в Скандинавии. В Скандинавии чудесно, погода, природа, люди, там всё интересно, даже эти палки, как у этих девушек, которые хотят похудеть. А они не похудеть хотят, они идут, потому что им сказали так идти, а посмотрите, они не нагружают руки, не работают. Работать руками, работать головой, работать всей собой очень тяжело. Тяжело, когда люди тяжело работают, работают, работают, а ещё когда люди любят себя обманывать тоже тяжело. Тяжело видеть, как они себя обманывают, ведь они не похудеют так никогда — палками нужно толкаться, если хочешь потратить энергию, а они себя обманывают, потому что, на самом деле, хотят обмануть себя. Обмануться, понимаете? Понимаете, как это важно, когда человек обманывается? Обманывает себя. Себя обмануть легче — потому что человеку важно себя обмануть для того, чтобы в себя поверить. Поверить в обман легче, это просто очень даже легко, как легко нести эти палки, которые продали людям для того, чтобы люди думали, что с палками тяжелее и нужнее ходить, а на самом деле на складе в Стокгольме было лишних два миллиона палок. Палки бывают лишними, а люди? Люди думают, что они лишние, тогда они уходят в парки и ходят с лишними палками. Вы совсем замёрзли, Гриша. Гриша, вам надо лучше одеваться, вы же не можете смазывать себя жиром, как смазывают жиром своё лицо охотники на моржей. Моржовым жиром смазывать лицо очень противно. Противный такой жир, я несколько раз смазывала лицо моржовым жиром, когда была в экспедиции с Ванечкой, Ванечка всегда смеялся и говорил: "Вот ведь, Ева, ты в жиру, как фитилёк". А я действительно худенькая тогда была, как фитилёк свечечки. Свечей у нас было много, но мы тогда научились делать светильнички такие, с моржовым жиром, он воняет, конечно, страшно. Страшно, ветер воет, яранга стоит, снегом придавило, но, всё равно, страшно, так страшно-страшно, будто в детстве, когда приходят кошмары или ещё какие ужасы ужасные. Ужас, что только ребёнок может забыть, даже если запомнил на всю жизнь. Человек забывает то, что помнить не может, не в силах, свыше его сил, а я всё-всё помню, Гришенька. Гришенька, вот такое у меня время, когда я вспоминаю, всё вспоминаю, всё рассказываю, и говорю, и говорю, и говорю, и вот Ванечка сейчас со мной, вот вы тут сидите, а вот тут Ванечка мой стоит. Стоит и нам улыбается. Улыбается мой Ванечка, а сейчас чуть нахмурился. Сейчас, Ванечка, сейчас, мы уточек покормим.

Она встаёт с лавочки, идёт на пляжик, достаёт из пакета половину батона и начинает потихоньку размахивать руками, будто большая чайка. Лето, лето, скоро полдень, четыре огромных тополя упираются кудрявыми макушками в бесконечную синеву, в которой неподвижно сияют белоснежные колонны небесного снега, и, если бы не такая яркая звезда, и не так было бы далеко от центра Галактики, можно было бы увидеть бесчисленные звёзды. Со всей речки поднимается гогот и клёкот: утки летят к Еве, утки знают, что Ева кормит лучше всех прохожих. Утки шлёпаются на воду, глиссируют, скользят на лапах, тяжёлые селезни выскакивают вперёд, но Ева бросает самые лучшие кусочки серым невзрачным самочкам — тем нужнее. Скандинавские пешеходки, переваливаясь, как утки, идут дальше от шизофренички Евы, которая разговаривает, разговаривает и разговаривает с утками, совершенно забыв обо мне. Я смотрю на её седину, в которой явственно угадывается глубокий каштановый огонь, и пытаюсь представить, какой она была в молодости. В Еве явно видна та пружина, которую советские интеллигентные люди очень любили называть словом "порода". Интеллигенция любила подчёркивать свою породу, даже если в прихожей стояли мешки с картошкой, привезённые роднёй из Липецка. "Это породисто", "породистая фигура", "породистая шея" — жаль, что вы не помните эту манеру. Я смотрю, как Ева взмахивает руками, как она бросает хлеб, и вижу высокую стройную девочку, которая явно умеет метко и далеко бросаться камнями и снежками — явно челябинская выучка. И я вижу, как рядом с Евой стоит её Ванечка — и кормит уток.

Так проходит месяц. Ещё месяц. Я уже почти не рву ахиллы. Потом совсем не рву, я уже могу бегать дольше. Тополя сбрасывают листву. Парк покрывается снегом. В небе над большим городом вспыхивают шары новогодних салютов. Пальба стоит во всё жёлтое небо, озаряемое сполохами, будто идёт непрерывная бомбёжка — будто люди хотят так бабахнуть, чтобы услышали ангелы — там, за облаками. Весной… Да, ранней-ранней весной я в последний раз встречаю Еву. На нашей лавочке. Я улыбаюсь ей, слушаю её бесконечные речи, будто записываю на флешку то, что выдумать нельзя, то, что в каждом человеке, как в своей Вселенной, навсегда записано, как на большой пластинке на тридцать три оборота, когда ты ещё не знаешь, какая мелодия раздастся, лишь игла тихо опускается на мерцающую дорожку и раздаётся дыхание бесконечной тишины. Тишину лучше всего слушать на пластинке — это не тупое молчание цифры, это дышащая тишина, так говорит время, которого нет, впрочем, это неважно.

— Ах, здравствуйте, Гришенька, Гришенька, здравствуйте. Голубчик, Гришенька, вы так стали похожи на моего Ванечку. Ванечка так же обрастал бородой, он любил обрастать бородой, когда уходил в экспедиции. В экспедициях мужчины становятся настоящими мужчинами. Или не становятся, если они только внешне мужчины. И женщины становятся женщинами, если они хотят стать настоящими женщинами. На нас так смотрели, Гришенька, когда мы возвращались из экспедиций. Экспедиционные люди совсем другие, другим дышат, другое слышат, другое думают. Думают настоящее, живут настоящими мечтами. Мечты настоящие, Гришенька, что может быть более настоящим? Настоящее… Вот и Ванечка мой настоящий. В настоящем времени он меня зовёт. Зовёт. И сейчас зовёт. Вот он — стоит, мой Ванечка. Вы бы подружились с ним, Гришенька. Гришенька, я думаю, вы с ним обязательно должны подружиться. Друзья для Ванечки всегда самое настоящее, что есть в жизни. В жизни друзья проверяются настоящим. Настоящие друзья жизнью проверяются. Проверка за проверкой. Проверяли мы тогда работы шурфовщиков, Ванечка по радио сказал, что вылетел с дальнего прииска, что заскочит на заимку, привезти мне рыбки, там рыбки было невозможно много, можно было на голый крючок с цветными нитками надёргать хариусов. Хариусы! Вы видели, какими бывают крупными хариусы? Они как наши северные мерлины — разноцветные, как петухи. Петухи рыбьи, смешно, да? Люди стоят у взлётной полосы, стоят, ждут, ждут, когда Ванечкин вертолёт прилетит, высматривают над сопками, там, из распадка должен был показаться. А потом бежит Люсечка, из столовой, и радист наш, Коленька, и кричат что-то, а я и не слышу, не слышу и всё, а они мне что-то кричат, а я им улыбаюсь и говорю: "Нет-нет, что вы. Я только что, Коленька, мы же только что с тобой вместе его слышали, всего полчаса назад, ты же слышал, какой Ванечка был весёлый, ну не мог, что ты Коленька, что ты говоришь такое, Коленька, я не слышу, я слышать даже о таком не хочу, не могли они" Они не могли, а вертолёт смог. И я смогла бросить Ленинград. Из Ленинграда я тогда и приехала сюда. Сюда мы и не думали приезжать, но так уж наше дело стариковское — внуков выхаживать, а я и не знаю, что и как, я глупая, наверное, Гришенька, да? Да, посмотрите, какой пушистый снег пошёл, Гришенька! Пушистый, как верба, скоро Вербное, Гришенька, я вам обязательно вербочку принесу, нет-нет, ломать не буду, принесу из церкви, я в церковь ходить стала, стала каждый день ходить, потому что ходить мне надо. Уже надо. И вам надо домой идти, что-то вы мёрзнете совсем, ступайте, Гришенька.

3.

Пылью пылит суматошное лето. Жестью тополиной листвы гремит осень. Каждый раз, когда я бегу по парку, я высматриваю Еву. Сейчас люди привыкли приходить в парк, сидеть на лавочках. Но в плохую погоду, в такую, когда на улице никого, на этой лавочке обычно бываем только мы вдвоём — я и Ева. Евы нет уже полгода. Но я, всё равно, жду её.

Сумерки, пятый час субботы. Уже пятый километр. В наушниках лёгкая музыка, каждый километр беговая программа задорно мурлычет мне в уши с французским акцентом: "О-ля-ля! Это прекрасно! Теперь ты можешь подумать о горячем круассане!" Перед глазами расплываются круглые светляки только что включившихся фонарей. Поворот, сердце покалывает. Мнда. Это лишнее. Вдруг я вижу, что на нашей лавочке кто-то сидит. В такую собачью погоду! Я изо всех сил ускоряюсь, бегу, не обращая внимания на пот, на дыхание, я, словно большой пёс!

Передо мной сидит… это.

…Молчим.

Она поворачивается ко мне:

— Вы бесчувственный дурак. Я же так вас прошу. Вы не понимаете ничего. Вы бездушный, самовлюблённый болван, физкультурник-идиот! Вы только о себе думаете! Тоже мне, мужчина! Кроссовочки, штанишки в обтяжечку, капюшончик, борода, усы, вы на себя-то в зеркало когда смотрите, вам не противно?! Христом-богом прошу — уйдите! Подите прочь! Здесь вам не место! Здесь вам невозможно быть! Сейчас! Сию же секунду! Уходите! Я сейчас кричать буду! Я вас бить буду!

— Вот ты психованная.

— Я не психованная! Это вы психи все! Все — такие нормальные! Нормальные до тошноты! Всё у вас спокойно, всё у вас в порядке, давление сто двадцать на восемьдесят, пульс, зона комфорта, работа "не бей лежачего", дожить до старости, мягкий стул! Румяненький, благополучненький, вы! Да что вы понимаете?! Что вы в жизни видели?! Что вы знать-то можете? А? Лавочки вам жалко! Плюхнулись и сопите, воняете тут потом! Уйдите! Не могу вас видеть… Да вам, что, всё объяснить надо?! Молчите! Молчите, хам! Наперёд знаю! Всё знаю, что вы скажете! А я сюда пришла — пришла потому, что сегодня сорок дней, сорок дней, как умерла мама. Мама говорила, что всегда сюда ходит, что ей здесь легче. Понимаете?! Мама никого не слушала, она всегда просила нас оставить на несколько часов и не мешать ей побыть одной. У неё опухоль мозга. Неоперабельная. Она давно это знала… Она мне сказала, что в парке, у четырёх тополей, там, на лавочке у фонаря. Она не разрешала нам за ней ходить. Вы понимаете?! Я с ней здесь разговариваю. Я здесь — с ней. Уходите! Уходите, прошу! Он ещё и улыбается, гад!

Слёзы брызжут из её глаз. Я наконец-то чувствую, как ледяные струйки пота текут по позвоночнику. Я медленно иду по брусчатке дорожки, отхожу подальше и оглядываюсь. Сзади, в пятне света, на лавочке у четырёх тополей, сидит женщина, вытирает сердитые слёзы, сцепляет руки и смотрит на чёрную реку, за которой гудит большой город. Рядом с ней стоят двое — Ева и её Ванечка.

Сегодня моя флешка наконец-то заполнена.

Иногда хорошо быть флешкой — в заднем кармане джинсов Бога.

Дмитрий Конаныхин

23.12.2017

Текст публикуется по согласованию с автором.

Картина Исаака Бродского "Осень в парке"


Другие новости


Вячеслав Никонов: Хороший образец современных международных отношений
Олег Бикбусунов: Современный гражданин - это человек, ощущающий себя частью России
Наша победа! Сергей Хмельницкий, в защиту которого выступили журналисты NEWS.AP-PA.RU - на свободе!

Новости портала Я РУССКИЙ