Дмитрий Епишин. "Альфа и Омега". Главы. Небесные источники

Дмитрий Епишин.

04/06/2018 00:14

Москва, Дмитрий Епишин для AP-PA.RU Продолжем публикацию культового романа Дмитрия Епишина "Альфа и Омега".

12. Небесные источники

Закружило, понесло по воздуху легкие нити паутинок, словно вдохновенные росчерки невидимого композитора свивались в прощальную музыку уходящего тепла. Утренние туманы растворялись под солнечными лучами, каждый раз обнажая новые костюмы на окружавших избушку деревьях. Костюмы становились все ярче — артисты готовились к самому блистательному в своей красоте дню, после которого одежки спадут и начнется пора засыпания. Иван незаметно для себя включился в этот спектакль. Он с нетерпением ждал рассвета и внимательно оглядывал своих любимых артистов: вот береза у калитки гордо отвернула голову, наклонив гриву рыжих волос, еще не просохших от ночной росы. Грива прибавила в позолоте, а внизу уже появились первые черные полоски обнаженных веток. Но береза красива и своенравна, она любуется собой, не признается в скором увядании. Чуть поодаль старый дуб, расставив кряжистые руки, словно ловит березу, собравшуюся юркнуть мимо. Он побурел, покрылся желудями и скрипит даже в безветрие. Дальше стена елей хихикает над переживаниями лиственных пород. Им, вечнозеленым, все равно, какая на дворе погода. Зато кустарники на опушке буйно меняют краски каждый день. И бересклет и краснотал, и крушина и калина — вся эта развеселая компания устроила вокруг избушки такую яркую карусель, что в глазах рябит. Иван смотрел на этот Божий мир новыми глазами и видел в нем постоянно меняющуюся гармонию. Все здесь дополняло и украшало друг друга, источая в пространство симфонию красоты. Сизые травы шли волной струнной музыки и поднимали мелкий малахитовый ивняк, который завивался в стоны рожков, а рожки заставляли подлесок отзываться свирелями в дрожащих кронах осин, голоса свирелей уходили в глубину леса и возвращались раскатистым призывом валторн и гобоев, пробивавшихся сквозь океанский шелест бесчисленных золотых монист. Иван начал понимать, что и он играет какую-то партию в этом волшебном оркестре, но какую? Может быть, он тот, кто добавляет в это звучание свою мелодию человеческой любви? Ведь кем-то задумано так, что в ответ на музыку природы в человеческой душе рождается любовь, и она вырывается из души и включается в этот круговорот прекрасного. Теперь его уже не покидало ощущение заполненности пространства чем-то Любящим и Живым. Все изменилось в сознании и в душе Звонаря. Он видел себя частью совсем другого мира — мира великого, гармоничного и питающегося любовью невидимого Любящего и Живого.

Иван чувствовал, что земля, на которой стоит избушка, какая-то особенная. Через нее нет-нет, да и проходили богомольцы на Дивеево. Это было невозможно объяснить логикой. До мест Серафима подсобнее было добираться как угодно, только не по этой тропе. Однако с непонятным упорством мимо его делянки двигались ходоки, исчезавшие в лесу как призраки. Мало кто из них задерживался у дома Звонаря, и вскоре он привык к ним, как к естественному явлению жизни.

Однажды в дом его зашел богомолец, попросивший водицы. Звонарю было интересно поговорить с этими странными людьми, и указав гостю на ведро с водой, он спросил:

— Скажи мне, гостюнек дорогой, почему Ваш брат пешком на Дивеево ходит? Или денег у Вас на автобус нет? Да еще крюк такой через мою избушку даете, сам-то, поди, от Шатков идешь?

— Меня Матвеем кличут, — отвечал незнакомец, — калика перехожий, раб Божий Матвей. Правильно ты угадал. Иду я от Шатков, а до них автобусом от Арзамаса добрался. Как бы полукруг делаю.

— И какой же смысл в таком маршруте?

— Смысл только один. По преданию примерно так же Серафимушка шел и много на этом пути натерпелся. А мы, грешные, его дорожку повторяем, поближе к нему хотим встать.

— И пешком, значит, поэтому?

— Поэтому, и не только. Слышал, наверное, что третий удел Богородицы над Дивеевом и окрестностями распространяется. Может, и над твоей избушкой. Уж больно здесь воздух сладкий. А нам грех по такой земле на машинах ездить, понимаешь?

— И ты что, во все это веришь?

— Отчего же не верить. Верю.

— Не от темноты ли своей ты в это все поверил, а? Я вот в Афгане офицером воевал. Столько смертей, столько страданий видел. Порой кричал туда, в Небо: помоги! А Он не помогал, не помогал. Так есть ли Он?

— Может, и от темноты я поверил. Мне Бог знаний много не дал. Командиром атомной подводной лодки со службы ушел. Тридцать лет в море провел и точно понял, что Он есть. Сначала Родине служил, а вот теперь иду Ему служить.

Ивану стало не по себе. Армейская закваска сидела в нем глубоко, и такие штучные командиры, как капитаны атомных подводных лодок, пользовались в армии особым уважением.

— Простите, товарищ капитан первого ранга, никак не думал...

— Мы с тобой уже не в армии, что здесь чиниться. Лучше послушай меня, старого человека. Вот ты в Афгане воевал, смерть видел, а может, и сам ее приносил. Тебе тогда в голову приходило, нужны были эти смерти или нет? От чего все это там творилось? Может, конечно, ты об этом не задумывался. Есть люди, которые о жизни и смерти не размышляют. Не берусь судить, плохо это или хорошо. Но, на мой взгляд, человеку очень полезно такие вопросы через голову пропускать. Я пропускал и знаешь, к какому заключению пришел, брат мой возлюбленный? К очень простому выводу я пришел. Не бывает человеков просто так. Все человеки различаются по их отношению к Богу. На самом верху стоят люди богоносные — истинные верующие, которых никакая сила не может заставить смертный грех совершить. Таких сегодня мало. А в самом низу людского рода стоят бесочеловеки. Это те, кто в предательстве и убийстве ничего дурного не видят. Они верят только в одного бога — в свое собственное благополучие. Ты таких немало видел. А между верхом и низом мятемся все мы, остальные. Кто больше, кто меньше грешен, кто понимает, кто не понимает свое окаянство, но дело не в этом. Главное, что мы подвергаемся влиянию и верха и низа. До каждого из нас доходят и сигналы праведников и примеры бесочеловеков. То есть, приглашают нас к выбору. Вот от этого выбора и зависит все в нашем народе и в нашей стране.

— Картинка интересная, хотя я ее другими словами нарисовал бы. Так ты полагаешь, что эти самые бесочеловеки нас еще не завоевали? А я как посмотрю на страну родную, на генсека, на правительство, на землячков своих, так рыдать хочется. Где же богоносные люди? Нет совсем!

Иван скрежетнул зубами. Что-то глубинное задел в нем калика перехожий, капитан первого ранга. Снова выкатилось из сердца раскаленное ядро обиды на родину, выкинувшую его в сварной каталке из своей жизни. На остальных людей, оставшихся равнодушными к нему.

— Ты от людей сердечности ждешь? Они вдруг все черствыми оказались? А сам, пока в инвалида не превратился, разве не таким же был? Мимо нищих, отвернувшись, не проходил? Попавшим в беду без колебаний руку протягивал? Милость к павшим проявлял? Значит, прежде чем на людей обижаться, надо подумать, а чем они хуже тебя, эти люди? Ведь ничем не хуже! Значит дело-то в другом, брат мой, в том, что все мы сообща такими стали и каждому из нас надо с собой разбираться. Ладно, пойду я. Уж прости ради Бога, коли что не так сказал.

Провожая калику взглядом, Иван едва смог побороть в себе озлобление. «Ишь ты, святоша рваный, тоже в божьи люди метит, — задребезжал в его голове чей-то гнусавый голос. — А как матросиков обворовывал, как санитарок драл, уж и забыл по святости-то своей. Мне, значит, инвалиду, на плаху совести ложись, а он вокруг Дивеева пузо отъедать будет. И что таких слушать?»

«Что такое? — подумал Иван. — Откуда голос этот мерзкий? Не мои же мысли, честное слово, не мои. Откуда они?». А голос затих или совсем сгинул из его головы. «Как интересно. Ведь чужой голос. Кто же мне в башку приходил? Или я с ума схожу? Но почему? Никогда на нервы не жаловался», — подумал он и перешел на то, о чем говорил Матвей. На свою прошлую жизнь.

Словно в обратной прокрутке кинофильма перед ним замелькали кадры из юности, а потом и из офицерской жизни.

Вот он, семиклассник, среди группы пацанов издевается над Хавой — полубездомным сыном пьющих родителей, приходившим в школу только потому, что некуда было деться. Кому-то из мальчишек пришла в голову мысль заставить Хаву петь «Интернационал». Они скрутили слабенького, недокормленного подростка, спустили с него штаны, под которыми не было трусиков, и суровой ниткой перевязали головку члена. Затем размотали катушку и повлекли его этой ниткой по коридору, заставляя петь гимн пролетариев. «Вставай, проклятьем заклейменный.... весь мир... и рабов...», — обливаясь слезами, срывающимся голосом хрипел Хава, едва двигаясь и конвульсивно припадая на обе ноги. Писюлька его стала совсем синей от удушающей петли. Среди этих ребят был и он, Иван, также тянувший за нитку. Им было очень весело.

А вот позже, уже выпускником школы, он взахлеб рассказывает друзьям, как учительница немецкого языка, двадцатипятилетняя Елена Николаевна, зазвала его к себе домой, что-то бурно говорила, а затем опустилась перед ним на колени, подняла рубашку, стала целовать живот и повалила на кровать. Потом она плакала, просила никому не говорить о случившемся, но Ванюшки хватило только на то, чтобы донести тайну до танцплощадки. Там он рассказал дружкам о происшедшем под их восхищенные восклицания, добавив и такого, чего не было. Тогда он упивался завистливым блеском глаз своих корешей и чувствовал себя героем.

А вот его армейская холостая жизнь по различным гарнизонам Отечества. Сколько их было, этих Валечек и Верочек, встретившихся на его пути? Все они влюблялись в него с простой сердечностью русской женщины, готовые ради любви на все. Ивану везло, среди его любовных связей почти не попадалось двурушниц. Но кончалось это для них всегда одним и тем же. Наступал момент, когда Иван посылал девушку на аборт, а некоторое время спустя заводил себе новую зазнобу. Его нимало не тревожила совесть. Уж таковы были правила жизни в гарнизонах.

А этот афганский мальчик, у которого ты отнял жизнь лишь потому, что не хотел сдержать в себе зверя? А Зафира, память о которой жжет твою совесть? Нет, прав, прав калика перехожий, капитан первого ранга. Сам дерьмо, и нечего на других пенять.

Что-то изменилось в сознании Ивана. Он потерял уверенность в правоте собственной жизни. А ведь это чувство сопровождало его всегда. И всегда, действуя в унисон с ним, он одерживал свои маленькие победы. Звонарь считал себя хозяином собственного бытия. Это было похоже на правду в том военном мире, в котором он жил. Даже став инвалидом, Иван вел себя как человек, находящийся на пути к самой главной победе — к победе над собственной инвалидностью. Но слова калики все перевернули.

Настала ночь, а Звонарь все не возвращался в дом. Он сидел в каталке, слушал последние посвисты птиц, смотрел на высыпавшую в небе звездную соль и думал о разговоре с Матвеем.

Капитан атомной подводной лодки, превратившийся в богомольца... Как это понять? Разве мог Иван представить себе нечто подобное еще полгода назад, валяясь в клинике Вишневского? Непонятный этот человек пришел в его жизнь и словно голову ему в другую сторону повернул. Ведь еще сегодня утром ты жил надеждой вернуться в прежнюю жизнь. Ты же за это боролся, Иван, с утра до вечера истязая свое тело. А в какую жизнь возвращаться собрался? В ту самую, в которой остались тени твоих мерзких поступков? К силачу-сержанту Сырятникову, которому ты намекал, кого из новобранцев надо приструнить? К тайным и явным слезам этих новобранцев, стонавших под ремнем Сырятникова? К попойкам с толстым жуликом старшиной Зуевым, сбывавшим налево солдатские сапоги и белье и приносившем тебе коробки с водкой и консервами? К слезам армейских беззащитных девчонок, по душам которых ты прошелся своими яловыми сапогами? В какую жизнь излечиться задумал, Иван?

«Боже, какая же я падла, какой гнус, чтоб мне лихо было! Ведь ничего доброго не сделал, только обманывал самого себя — защитник Родины, все для Отечества. Каким большим и могучим себя представлял, а сам — насекомое. Грязное насекомое... вот мне название», — приходило ему в голову и сразу же, словно в ответ, знакомый дребезжащий голос вклинивался в мысли:

«Пошли их подальше, Ваня, этих моралистов. Они тебя в навоз превратят. Сами гроша ломаного не стоят, а других поучают. Ты не хуже других был, а может, и получше многих. Страху не знал, за родину кровь проливал. Солдаты тебя любили, а ежели ты у них по мелочи что стянул, так Боже мой! Нам ли не знать, как генералы воруют! Да ты в сравнении с ними вообще ангел. Тебе ли убиваться! Живи со спокойной совестью. Ведь когда совесть спокойна, то и человек здоров. А то изведешь себя, изболеешься. От инвалидности не избавишься и помрешь раньше времени».

«Опять голосок пожаловал, — подумал Звонарь, — да и был ли он в отлучке? Может, просто притаился где-то в подсознании и наблюдал за моими мыслями. А теперь вклиниться решил. Похоже, два человека во мне борются. Один совесть защищает, а другой над ним глумится. И каждый по своему прав. Кого же мне слушать?».

Иван смотрел на отблески далеких зарниц над горизонтом, на темные очертания деревьев и снова ощущал присутствие вокруг чего-то таинственного и непостижимого. Из сырой, мерцающей дали, из черного, беззвездного неба, из глухоты леса к нему приходило теплое чувство любви ко всему, что существует вокруг. В сторону уходили беды, горечи, несбывшиеся мечты. А любовь все больше заполняла душу и трудно было удержать это чувство в себе. Так и хотелось громко закричать: «Я люблю тебя, люблю тебя, мир!» И словно вспышкой далекой зарницы в его голове сверкнула мысль: «ЭТО ГОСПОДЬ! Вот как он пришел ко мне — Любовью. ЭТО ГОСПОДЬ! — Звонарь облегченно рассмеялся. — Конечно! Бог — это любовь. Вот оно, наконец-то, случилось. Как же долго меня крутило, как томила меня лихая моя жизнь, а оно совсем рядом было, и пришло! Теперь я с пути не собьюсь. Со мною Господь, его защита. Как же просто все: еще сегодня не знал, куда душу приложить, а сейчас знаю: ее только надо Богу открыть и она расцветет, успокоится, примет в себя весь мир».

С каким-то неизведанным светлым облегчением Иван стал устраиваться спать, и, лежа на своей жесткой постели, почему-то вспомнил детство.

Вот бабка его читает перед сном Святое Писание, а он спрашивает, смеясь:

— Бабуля, ты, чай, Библию наизусть знаешь, а все каждый вечер бубнишь...

Бабка не обижалась и отвечала:

— И вправду, знаю. А все равно, каждый раз новое нахожу. Вот когда сам почитаешь, узнаешь, какая это книга.

Ваня опять смеялся, потому что знал, что никогда Библии в руки не возьмет. Чего в ней интересного, сказки про Бога, которого нету?

«А ведь малолетство мое до сих пор продолжалось, — думал Иван, — все в том же детском, безбожном состоянии ума находился. Значит, вот какое испытание понадобилось, чтобы я, наконец, вокруг осмотрелся и понял — как же нету? Везде он, везде его всевидящая сила, везде свершение судеб, незримыми нитями связанных с прошлым и будущим. Как же непросто все и как слеп я был...О чем заповеди говорят? Не убий, не возжелай, не предай... Все их нарушал. Убивал, прелюбодействовал, пачкал душу без конца. Думал, что никто не видит и не знает. А Бог все видел! Как очиститься, как сбросить проклятую ношу прошлого?». На память пришли рассказы бабки о хождении по святым местам. Ходили просить святых о здоровье близких, о рождении детей, о пропавших воинах, о заблудших душах. Ходили очищать себя от навалившихся грехов. Видно, и ему пришла пора вспомнить о древнем обычае.

«Покачу-ка я в Дивеево, к Серафиму. Хоть и нет сегодня там его мощей, а дух витает. Не зря туда со всей страны люди идут. Вот кого надо просить о помощи, вот кто поможет мне душу облегчить...»,— пришла ему в голову простая мысль, и он уснул под звездным небом крепким, целебным сном.

 Дмитрий Епишин

Картина Александра Александрвского "Горицы в октябре"

Текст публикуется по согласованию с автором.


Другие новости


Дмитрий Епишин.
В кабинете Д. Медведева от словосочетания «мобилизационная экономика» случается коллективный обморок
Реплика Дмитрия Епишина: А что скажут Трампу дома?

Новости портала Я РУССКИЙ