Александр Палладин. Хорошо забытая "мягкая сила"

Александр Палладин. Хорошо забытая

11/06/2018 00:08

Москва, Александр Палладин для AP-PA.RU Сейчас в расчёте на то, что не так много осталось людей старшего поколения, у нас нередко выдают за новшества то, что в прежние времена успешно использовалось во благо Отчизны.

Александр Палладин. Хорошо забытая «мягкая сила»

 

То ли по незнанию, то ли в расчёте на то, что не так много осталось людей старшего поколения, у нас нередко выдают за новшества то, что в прежние времена успешно использовалось во благо Отчизны. В последнее время, к примеру, с важным видом толкуют про «мягкую силу», которую, мол, не худо б и нам применять на международной арене в противовес тому, что делают «друзья и партнёры».

 

Но дальше разговоров об этом речь, увы, не идёт, и складывается впечатление, что те, кому поручено «мягкой силой» орудовать, даже не знают, с какого боку взяться за дело и только разводят руками в бессилии противодействовать непрерывному росту антироссийских настроений хотя бы в бывших советских республиках. Между тем в СССР пользоваться «мягкой силой» умели, о чём в своих мемуарах «Зарубки на сердце» рассказал мой покойный отец, Александр Иванович Палладин.

 

В начале 1949 года в Москве проводилось важное совещание по вопросам пропаганды. Участвовали журналисты, представители творческих союзов. Повстречался с Фадеевым и Симоновым (они всегда были неразлучны).

 

— Вернулись из Англии? — спросил Симонов.

 

А Фадеев, что-то прикидывая, вдруг предложил:

 

— Переходите к нам! После конгресса во Вроцлаве Союз писателей развивает широкие связи с

коллегами во всём мире. Дел много!

 

Вскоре я начал работать заместителем председателя Иностранной комиссии Союза советских писателей. Работы и в самом деле было невпроворот. Предстоял Всемирный конгресс сторонников мира в Париже. Нужно было подготовить материалы для советской делегации: ей предстояла колоссальная деятельность по объединению всех миролюбивых сил.

 

Французские власти отказали в визах многим делегатам конгресса, поэтому заседания проходили в двух европейских столицах одновременно. В огромных залах Парижа и Праги бурлили тысячные массы первого конгресса, на котором оформилось знаменитое движение сторонников мира. Его инициаторы — ветераны ещё довоенных международных конгрессов Фредерик Жолио-Кюри, Александр Фадеев, Джон Бернал, Эжени Коттон, Илья Эренбург, Анна Зегерс, Бертольд Брехт — ясно представляли себе путь рождавшегося движения, верили в его победу. В августе 1948 года, когда тучи новой войны уже нависли над горизонтом, Фадеев говорил во Вроцлаве на конгрессе деятелей культуры:

— Никогда ещё не было более подходящей обстановки для сплочения и активизации всех антивоенных сил. Пепел печей Освенцима и Майданека стучится в сердце каждого разумного человека.

 

Забегая вперёд, замечу: враги величайшего движения современности не раз пытались подточить его изнутри. На одном из конгрессов в Хельсинки слово попросил молодой американец, чтоб огласить послание английского философа, не смогшего по болезни прибыть на форум. Но вместо этого шустряк стал излагать свои провокационные мыслишки. Делегаты США тут же уведомили конгресс: человек этот представляет не миролюбивые силы, а ЦРУ. Председательствовал профессор, корректный швед. Он предложил оратору покинуть трибуну, но тот не унимался. Тогда профессор, перескочив через стол президиума, под бурные аплодисменты отнюдь не аристократично оттащил провокатора от микрофона.

 

На другом конгрессе при обсуждении вопроса о мирном сосуществовании государств с различным социальным устройством на трибуну выскочил китаец и, оттолкнув советского делегата, стал кричать, что мирное сосуществование — выдумка советских ревизионистов.

— Разве могут мирно сосуществовать волки и овцы? — вопил он.

 

В зале возникла статная фигура Назыма Хикмета.

 

— Кто овцы? Мы — овцы? Мы львы! — отстранив китайца, выкрикнул Хикмет, и зал устроил ему овацию.

 

Из Парижа Фадеев привёз в Москву большую группу участников конгресса: Пабло Неруду, Мартина Андерсена-Нексё, Халлдора Лакснесса, Луи Арагона, Поля Робсона и многих других. Их пригласили на первомайские торжества и предстоявшее празднование юбилея Пушкина — 150-летие со дня рождения поэта.

 

Почти одновременно в гости к советским писателям прибыла большая группа польских литераторов и журналистов, и среди них — Мечислав Яструн. Полякам предложили поездку в Новосибирск (это вообще был первый выезд иностранных делегаций в Сибирь).

 

Наши гости взволнованно переглянулись:

 

— Сибирь? Это интересно. Но мы не захватили шубы...

 

Царское самодержавие сослало в Сибирь тысячи польских революционеров, отчего Сибирь виделась полякам краем вечно стылым, безлюдным. Такой она, видимо, представлялась и нашим гостям.

 

— Шубы не понадобятся!

 

Небольшой самолёт доставил нас в Новосибирск в солнечный день. Весна была тёплой. Польские литераторы ликовали, особенно, когда увидели в Сибири первоклассные заводы, институты, театры, когда выехали на приволье сибирских колхозных угодий. На встрече с деятелями искусств Мечислав Яструн читал свои переводы пушкинского «Вещего Олега» и стихов Маяковского. Новосибирские писатели Савва Кожевников, Афанасий Коптелов, Александр Смердов отлично потрудились, чтобы у польских друзей навечно остались в памяти светлые воспоминания о далёком крае.

 

…Торжественный вечер, посвящённый 150-летию Александра Сергеевича, проходил в Большом театре. Председатель юбилейного комитета Фадеев уже поднялся, чтобы произнести вступительное слово, но, заметив припоздавшего Мартина Андерсена-Нексё, сделал паузу, ожидая, пока тот займёт место в президиуме. За столом сидели выдающиеся поэты и писатели Европы, Америки, Азии.

 

Прекрасное слово о творчестве Пушкина произнёс Константин Симонов. Поль Робсон сравнил нашу национальную гордость с огромной алмазной горой, а Мартин Андерсен-Нексё назвал Пушкина великим бардом всех времён и народов.

 

Вскоре после пушкинских  торжеств Фадеев говорит мне:

 

— Будем чествовать Пабло Неруду. Юбилей, правда, не круглый (сорок пять лет), но дело очень важное. В Париже конгресс приветствовал его как представителя борющегося народа Чили. Заботы по организации и проведению вечера вам придётся взять на себя. Времени, правда, в обрез — всего четыре дня. Успеем ли всё сделать?

 

И накануне:

 

— Не будет ли пустовать Большой зал консерватории?

 

— Народу будет больше, чем вместит зал. Просят билеты литераторы, деятели искусств, рвутся на вечер рабочие заводов, студенты Московского университета…

 

Глаза Фадеева повеселили, а потом опять насторожились:

 

— Взглянуть бы на основную речь — выступление Эренбурга. Он всегда с  вывертами...

 

— Копия речи у меня. Утром ездил за ней к Эренбургу.

 

— Как это вам удалось? Илья Григорьевич не любит загодя делиться тезисами своих выступлений.

 

— Сказал ему, что пресса хочет заранее иметь его текст. Речь, в целом, хорошая, но кое-что мне в ней не нравится. В первом абзаце Эренбург напрочь отрицает существование прогрессивной поэзии, единственным её представителем считает нашего юбиляра. Выходит: нет советской поэзии, нет выдающихся поэтов других стран. Публика этого не поймёт...

 

Фадеев прочёл, покачал головой:

 

— Эренбург есть Эренбург.

 

— К выступлению готовится и Семён Кирсанов. Я попросил его тонко поправить Эренбурга в этой части.

 

— Дельно!

 

Эренбург не раз выпячивал свою, особую точку зрения. Вскоре руководители Центрального дома работников искусств попросили меня организовать выступление Ильи Григорьевича на вечере, посвящённом киноискусству СССР и США. Эренбург, только что вернувшийся из-за океана, согласился. Пришёл — и заявил: «Считаю, что и у нас, и в Соединённых Штатах настоящее киноискусство отсутствует». Выдающихся деятелей кино это привело в изумление. В ЦДРИ Эренбурга приглашать перестали.

 

... Ликующий Большой зал консерватории. Пабло Неруда выходит на сцену. Его встречают оглушительной овацией. Многим памятна его речь в сенате Чилийской республики, когда коммунист Рикардо Элиэсер Нефтали Рейес Басоальто, известный всему миру под именем Пабло Неруда, бросил с трибуны:

 

— Я обвиняю президента Гонсалеса Виделу в измене!

 

Бесстрашный человек обличил тирана в измене народу, в терроре против лучших его сынов, в подчинении экономики Чили монополиям США. После этого больше года скрывался Неруда от ищеек властей, от сыскных органов почти всей Америки. Его, «нашего Пабло», укрывали рудокопы, рыбаки, дровосеки. Головокружительными кручами, неведомыми тропами пробирался поэт через Анды. И, как он сам говорил, в подполье им созданы лучшие строфы знаменитой эпопеи «Всеобщая песнь», этого могучего поэтического гимна народам Латинской Америки, борющимся за свою национальную независимость.

 

Представляя москвичам Пабло Неруду, впервые ступившего на московскую землю, Фадеев говорил, каким грозным оружием против сил реакции и войны стала поэзия знаменитого чилийца.

 

Илья Эренбург, давний друг Неруды, произнёс слово о жизни и творчестве поэта. Как и предполагалось, аудитория недовольными возгласами сопроводила начало его речи. Остроумно и тонко поправил докладчика Семён Кирсанов, ему весело рукоплескал переполненный зал. Улыбался и сам Илья Григорьевич.

 

Выступали писатели, деятели искусств. Они подчёркивали, что творческий путь Неруды был сложным, но его лирическим героем потом навсегда стал борец за свободу и независимость, за мир. Напоминали о его активном участии в антифашистском движении. Именно Неруда призвал в 1937 году в Валенсии, на втором Международном конгрессе писателей в защиту культуры: «Писатели всех стран, объединяйтесь с народами всех стран!».

 

Есть у Пабло Неруды единственное рифмованное стихотворение — «Новая песнь любви Сталинграду». Его перевёл известный испанист, старый поэт Фёдор Кельин. С большим чувством он прочитал стихотворение на вечере:

Я прежде песни пел о ветре и воде,

                Металлом траура тревожил ясность взгляда,

Я пел о небесах и о земном плоде —

         Теперь я песнь пою величью Сталинграда.

 

— Я написал много стихов о любви, много о смерти и о жизни, —сказал в своём выступлении Пабло Неруда.

 

— Я посвятил бОльшую часть своей поэзии упорной борьбе народов Америки. Каждый кусок бескрайнего пространства этого континента отмечен кровью, смертельными муками, победами и страданиями. Нельзя понять географию Америки, её поэзию, если не принять во внимание истерзанного человека. Хищные эксплуататоры налетели, как ястребы, и начали терзать нашу землю...

 

 

На следующий день Фадеев пригласил Пабло Неруду домой, на обед в узком кругу. Был там и я. Гостей встречала Ангелина Осиповна Степанова, жена Александра Александровича, актриса МХАТа. На стол подали второе, когда появился Константин Симонов.

 

— У русских есть обычай, — весело обратился Фадеев к Неруде, — опоздавшему подносить штрафную чару.

 

Из серванта достали большой кавказский рог в серебряной оправе. В рог влили с полбутылки коньяку.

 

— Наливайте  полный, — потребовал Симонов.

 

В рог влили ещё бутылку. «Штрафник» поднялся, медленно выпил. И опрокинул рог над головой: мол, видите, в нём и капельки не осталось. Неруда оторопел: возможно ли такое?

 

Когда расходились, я спросил:

 

— Сколько же вмещает этот сосуд?

 

— Восемьсот граммов...

 

На лестнице я догнал Симонова:

— Константин Михайлович, мы с вами видели в Лондоне, как пьёт Черчилль. Но вам-то зачем рисковать здоровьем?

— Какой же здесь риск? — задорно подмигнул Симонов. — Офицеры русской армии и флота всегда поражали иностранцев умением изрядно выпить и стойко держаться на ногах. Для этого они предварительно принимали полфунта, а то и фунт сливочного масла. Масло отлично нейтрализует алкоголь.

— Но такая доза!..

 

Обаятельный, серьёзный человек беззаботно улыбнулся и сел в машину. Подумалось: зачем ему — умнице, большому таланту, такая ухарская бравада? Наш выдающийся писатель был душой дружеских застолий. На редкость сильным, могучим был его организм, но кто выдержит непомерную нагрузку во всём? Ведь как он работал! Как успевал делать дело, которое по плечу пятерым-семерым недюжинным натурам! Никогда не щадил себя...

 

Пабло Неруда затем многократно приезжал в Советскую страну, и мне посчастливилось часто встречаться с ним, в частности, по поводу издания его поэтических сборников. Составителем и редактором этих книг был я.

 

В 1954 году у нас вышел наиболее полный сборник стихотворений и поэм Неруды, а через три года издательство «Художественная литература» выпустило избранные произведения поэта в двух солидных томах.

 

На полученные гонорары поэт покупал много разных тканей.

 

— В подарок моим друзьям, таким же изгнанникам, как я сам, — говорил он. — Здесь много выйдет рубах для них.

 

Неруда братской любовью любил советских коллег, и они отвечали ему тем же. В 1965 году в Колонном зале Дома союзов чествовали М. А. Шолохова по случаю его 60-летия. На сцену вышел и Пабло Неруда. Он сказал:

 

— С юношеских лет я постоянно встречался с именем Шолохова. Этот мудрый человек всегда казался мне глубоким старцем, а оказывается, юбиляр на год моложе меня.

 

И, обращаясь к Шолохову:

 

— Желаю тебе, дорогой Михаил Александрович, здравствовать долгие годы, удивляя нас своими романами!

 

Фото из семейного архива и с сайта Proza.ru

На снимках: Пабло Неруда и Александр Фадеев, Константин Симонов и Алексндр Фадеев, Автограф Пабло Неруды Алексндру Ивановичу Палладину, Пабло Неруда и Александр Фадеев.

 

АЛЕКСАНДР ПАЛЛАДИН



Другие новости


Вячеслав Никонов: Хороший образец современных международных отношений
Олег Бикбусунов: Современный гражданин - это человек, ощущающий себя частью России
Наша победа! Сергей Хмельницкий, в защиту которого выступили журналисты NEWS.AP-PA.RU - на свободе!

Новости портала Я РУССКИЙ