Александр Палладин. Хорошо забытая «мягкая сила»-2

Александр Палладин. Хорошо забытая «мягкая сила»-2

17/06/2018 00:04

Москва, Александр Палладин для AP-PA.RU О «мягкой силе» и о том, как ею пользовались в СССР — ещё один отрывок из мемуаров моего покойного отца, Александра Ивановича Палладина.

В июне 1950 года в Центральном доме литераторов проводили большой вечер московской писательской общественности в защиту Назыма Хикмета. Выдающийся турецкий поэт уже долгие годы томился в одиночной камере (в одиночке его продержали более 12 [!] лет — А. П.). Остановить произвол турецких властей, немедленно освободить узника всё решительнее требовали прогрессивные силы всего мира.

На вечере выступили многие советские писатели. Известные артисты московских театров читали стихи Хикмета. Стихов отыскали всего-навсего шесть. Их перевёл ещё в 1920-е годы Николай Заболоцкий, когда Назым впервые приехал в нашу страну.

В конце вечера ко мне подошли директор Гослитиздата Анатолий КонстантиновичКотов и главный редактор Александр Иванович Пузиков:

— Все только и говорят: «Великий турецкий поэт Назым Хикмет». Но наши читатели совершенно незнакомы с его творчеством. Дело нужно быстро и решительно поправить!

— Согласен с вами! Но каким образом?

— Возьмите на себя составление и редактирование хотя бы небольшого сборника произведений Хикмета.

— Бог с вами! Я не специалист по его творчеству.

— Сегодняшний вечер показал, что вы вложили в него всю душу. Надеемся на вас. Возьмите в помощь тюрколога и приходите в издательство — заключим договор. Условие одно: книга должна выйти по разряду «молния».

Тюрколога отыскать больших трудов не стоило. Им оказался Исмаил Ибрагимов, готовивший себя к научной работе и хорошо знакомый с творчеством Хикмета. Но где найти оригиналы стихотворений Назыма, да как можно больше?

В солидном учреждении мне сказали:

— В Москву только что прибыл из Анкары видный деятель Компартии Турции, друг Назыма. Ему удалось провезти через границу киноплёнку с текстами многих произведений поэта. Вот телефон этого человека, свяжитесь с ним!

Это была великая удача! Мы вооружили Ибрагимова киноаппаратом и экраном. Кадр за кадром он переносил на бумагу текст, а затем делал подстрочные переводы.

Я обзвонил наиболее известных мастеров поэтического перевода. Душевно откликнулись Леонид Мартынов, Ярослав Смеляков, Павел Антокольский, Маргарита Алигер, Павел Шубин, Михаил Луконин, Семён Кирсанов, Павел Железнов, Михаил Зенкевич, Овадий Савич, Михаил Луконин и другие. Каждое утро они собирались у меня. Ибрагимов раздавал им только что подготовленные подстрочники. На следующий день поэты приносили готовые переводы и забирали новую работу. Всё делалось необыкновенно дружно, слаженно. Условились: «Все дела — в сторону; занимаемся только Хикметом».

Сегодня трудно в такое поверить, но сборник «Назым Хикмет. Стихи» — а он составил почти десять печатных листов — был подготовлен за девять дней. В Гослитиздате удивились и порадовались. Директор издательства Котов заверил: книга выйдет «молнией». Так и произошло! Полиграфисты сработали отличную книгу за десять суток. Как отмечала центральная пресса, «читатель получил нужную, долгожданную книгу».

Уже через несколько дней сборник «Назым Хикмет. Стихи» стал библиографической редкостью. Стихи из нового издания непрерывно передавали по радио, было прочитано и наше предисловие.

Книга вышла ко времени: протест мировой общественности был столь грозным, что турецкие тюремщики освободили, наконец, Хикмета.

В нашу страну Назыму удалось попасть лишь год спустя — в июле 1951 года. Через несколько дней я с переводчицей поехал к нему в санаторий в Барвиху. Приехали мы туда поздно вечером. К Хикмету никого не пускали, к тому же в санатории шёл киносеанс, там был и Назым. Одного мужичка из персонала работников санатория я всё же уговорил вызвать Хикмета из кинозала. Минуты через три тот появился. Поздоровались. Узнав, кто я, тепло пожал руку (он был предупреждён, что я хочу его видеть). Поэт оказался симпатичнейшим, сразу к себе располагающим человеком большой духовной красоты.

Мы устроились в роскошном холле, проговорили более получаса. Я преподнёс Хикмету наш сборник. Он поблагодарил, подписал мне второй экземпляр своей книги наполовину по-русски, наполовину по-турецки: «С любовью, Назым».

— С этой книгой я познакомился ещё в Румынии, — сказал Назым. — В Бухаресте румынские писатели подарили мне стопку книг, и сверху лежала ваша.

Я извинился:

— Портрет, напечатанный в книге, на вас не походит.

— Да, совершенно не мой, — согласился Хикмет.

— Во всей Москве не нашли нужной фотографии, — стал оправдываться я. — Обрадовались, обнаружив ваш портрет в «Юманите». Там было указано, что французский художник рисовал вас с натуры, а наш Яр-Кравченко перерисовал для сборника.

— Беда не велика, — успокоил поэт.

Потом он проводил нас до машины. Условились продолжить разговор в Москве, у него на квартире (поэта поместили на улице «Правды», в доме, где проживали сотрудники редакции одноимённой газеты).

«Мой дом — Ваш дом», — сказал Хикмет. Ибрагимова же видеть почему-то не захотел («приезжайте без него»).

И вот 31 июля я отправился к нему в гости. Сфотографировались. Только разгорелась у нас беседа за чашкой кофе, как за ним приехали из  Радиокомитета.

На следующий день мы встретились вновь. Я спросил, как ему удалось бежать из Турции. Хикмет тяжело вздохнул:

— Как-то поздним вечером возвращался к семье. Вдруг за спиной шёпот: «Назым, домой не показывайся: там тебя схватят и отправят с экспедиционным корпусом в Корею — воевать за американцев против корейцев. Следуй за мной...». Неизвестный пошёл впереди и привёл на пристань. Там нас поджидала шаланда. Мы взошли на судёнышко, и оно тут же отчалило. Долго маневрировали, чтобы не наскочить на корабли береговой охраны, долго качались на волнах, пока не пристали к румынскому берегу. В море мне рассказали, как в Корее меня ждала пуля в спину. Так меня выручили турецкие друзья-коммунисты.

Хикмет был сердечен, ласков, охотно рассказывал о своей жизни.С особой значительностью заметил:

— Я ведь с младенческих лет участвую в революционном движении. Именно так — с младенческих: мои родители были людьми прогрессивных взглядов и ещё в молодости встали на борьбу за счастье турецкого народа. Участвовали в подпольной организации, писали прокламации, размножали их на типографской машине. Однажды в наш дом нагрянули сыщики, принялись перетряхивать каждую вещицу. Мама не растерялась: готовую рукопись прокламации сунула... под мои пелёнки. Мне тогда было каких-нибудь полгода, и я беззаботно посапывал в кроватке. Сыщик ухватился было за пелёнку, но брезгливо отпрянул, заметив, что она мокрая. Мама потом со смехом рассказывала друзьям о забавном случае, с гордостью добавляя: «Вот какой молодчина наш Назым! Быть ему настоящим революционером!». Как видите, желание матери сбылось.

Восемь с половиной лет спустя, стылым февральским вечером 1959 года я навестил Хикмета на его даче в Переделкино. Поэт недомогал: ему одолевали ревматические боли — мрачная память о турецких застенках.

Назыма застал на втором этаже, в утеплённой большой веранде. Он сидел в удобном кресле, в тёплой шубе, накинутой на плечи, и любовался царственно-красочным закатом. В промёрзлые окна гляделись разлапистные ветви величавых сосен, словно горевшие на заходящем солнце.

— Вот бы сюда Юлия Клевера! Только он так ярко передавал на полотне эффект освещения.

— Натуральный Клевер, — улыбнулся Хикмет.

У ног хозяина растянулась шотландская овчарка, одним глазом поглядывая на визитёра.Закат погас, но на веранде темнее не сделалось: будто ярче запылал большой электрокамин.

— Чем же вы лечите свою хворь? — полюбопытствовал я.

— Самое эффективное средство — вот это. — Поэт указал на толстенные желтоватые носки, плотно облегавшие его ноги. — Их связали из шерсти моей овчарки. Мне, человеку с юга, в них тепло, удобно, а главное — боль отступает.

— Учту! У нас живёт волкодав — кавказская овчарка.(Могу заверить: лучшего средства от костных болезней нет!).

Хозяин угощал меня кофе по-турецки. Делая маленькие глоточки из крошечной чашки, делился поэтическими замыслами. И вдруг, поставив чашку на стол, в сердцах бросил:

— Но всё это — не то, не так! Хочется создать такое, что от всей души принял бы наш народ, люди всей Земли.

— Вам грешно сетовать! Стихи, поэмы Назыма Хикмета полюбились во многих странах мира.

— И всё равно — не то! В жизни я никогда никому не завидовал. А вот поэту-песеннику Льву Ошанину — завидую, завидую светлой завистью. Ошанин создал «Гимн демократической молодёжи мира», переведённый на множество языков планеты. Ошанина поют на всех континентах. И заметьте: каждое слово гимна глубоко запало в сердце не только юношей и девушек. Считайте, Лев Ошанин завоевал миллиардную аудиторию. Вот, я понимаю, честь, популярность! Разве не это — самая что ни на есть высокая награда поэта?!

Помолчав, добавил:

— Создать бы одно такое произведение, и можно спокойно умирать…  

 Фото из семейного архива

 

АЛЕКСАНДР ПАЛЛАДИН



Другие новости


Александр Хабаров: Снова о присяге для всех госслужащих...
Протоиерей Владимир Вигилянский: Человек года - это, несомненно, Блаженный Митрополит Онуфрий
Горан Живкович: Печь Патриаршая - Святое место в Косово

Новости портала Я РУССКИЙ