Дмитрий Конаныхин. "Тропосфера, стратосфера, мезосфера". Рассказ

Дмитрий Конаныхин.

09/07/2018 12:07

Москва, Дмитрий Конаныхин для NEWS.AP-PA.RU Рассказ Дмитрий Конаныхина о детских обидах и взрослой жизни.

 

ТРОПОСФЕРА, СТРАТОСФЕРА, МЕЗОСФЕРА

 

Меня несколько раз убивали, но травили только раз, да и то не со зла, а так, ради смеху.

Однажды, ясным июлем, жили-были четыре пяти-шести-семилетних соседа — Шурик Семенко, Славка Ищенко, Сашка Максимовский — ну, и я. Четыре соседа через два забора. Киевлянин Шурик Семенко жил слева от нас на пол-хате у настоящих полицаев Гавриловских, Славка Ищенко — справа — был внук настоящего партизана, что купил полхаты у деда Жоры Максимовского, зав. библиотеки школьного интерната. Как-то так случайно получилось, что у деды Жоры была самая лучшая библиотека в Топорове — ни у кого такой не было. К моим шести годам я перечитал всё, до чего дотянулся на бабушкиных полках, в детской районке; "Маугли" и "Таинственный остров" были зачитаны до дыр — да так, что, зачитавшись, с груши периодически сваливался в бабушкину резеду и мяту… Но грезил я об одной книге, которую однажды увидел у Сашки Максимовского — это была Большая детская энциклопедия. Здоровенная. Обо всём на свете. О глубинах, динозаврах, вулканах, пластмассовых лодках, откуда уголь пошёл и как устроен танк… А картинки… Какие же там были картинки на специальных вкладках — глянцевые, яркие, и каждая иллюстрация была переложена папиросной бумагой!

Сашка Максимовский был не дурак, и за право почитать Книгу брал с меня всякие штуки. Я даже отдал ему пистолет с пистонами. Он ещё хотел с меня получить мой деревянный меч, но меч я ему не отдал, потому что это был самый острый меч нашей четвёрки. Мало того, это был кровавый меч — на рукоятке и на лезвии были следы взаправдашней крови (моей — я, пока строгал из штакетника, несколько раз порезался, но не признался, сказал, что зарубил врага — Славка Ищенко поверил, малявка пятилетняя). Целый день Максимовский щёлкал бывшими моими пистонами, а я забрался на грушу, где была моя космическая база, и читал-читал-читал. А потом бегал к бабушке, искал карандаши, чтобы успеть перерисовать картинку атмосферы — ну, помните, такую голубую-синюю-фиолетовую, с воздушным шаром, самолётом, сверху спутник и ракета — тропосфера, стратосфера, мезосфера, термосфера, экзосфера… От этих "сфер" у меня мурашки по коже бегали, я даже забрался повыше по веткам, чтобы быть поближе к границе атмосферы, только там уже ветки гнулись. Ничего, я перерисовал, получилось, запомнил и заучил на память. А потом отдал Сашке, заодно прихватил Славика и Шурика — вместе в гости пошли.

У Максимовских был большой огород, богатый, жирная земля, деда Жора навозу не жалел, их грядки аж репались, ну, по-русски, трескались, значит, — так картошка пёрла из земли, все грядки были засажены метёлками, мальвами, вдоль сарая — пионы, розы, тюльпаны, настурции, ноготки, т.е. календура, всяких цветов море; ароматы лука, картофельной ботвы, чеснока, помидоров, цветущей фасоли, гороха, смешивались с одуряющим запахом наливающихся яблок и уже падалицы, изобильно гниющей на гноярке, где можно было набрать самых юрких червяков для рыбалки на ставках за колхозом "Большевик". Но это всё огородная география — по огородам, по задам от полицаев Гавриловских можно было дойти до шелковицы, что росла на меже между огородами соседей Петра Пивня и Самуила Пивня… (Когда-нибудь расскажу и эту историю, пока не об этом). Так вот, эпицентром наших игр на огороде Максимовских была Бочка, что стояла за сараем деды Жоры.

О, это была грандиозная, всем бочкам Бочка, Царь-бочка, в ней мы могли уместиться все вчетвером, и ещё раза три по четверо нас, такая огромная была бочка. К бочке под краем крыши сарая шла рынва, с которой дождевая вода стекала в бочку, поэтому бочка была всегда полна до краёв — тем июлем горячие грозы сверкали часто, июль, вообще, на Украине грезит августовским изобилием, но тот июль 197…-го был жарким и влажным настолько, что ломались ветки у абрикос, за вишнями можно было не подпрыгивать — ветки гнулись до земли, огороды пухли будущим урожаем, хозяйки не успевали закупаться сахаром для закрутки варенья, ну а мы, как положено взрослым пацанам, натрескавшись пенок с варенья, собирались позади, на огородах, и играли во всё, что можно выдумать — и в казаков-разбойников, и в "танчики", и в партизан, и в немцев, и в лётчиков, в робингудов (если были луки и стрелы), а то и в доблестных рыцарей (ведь для чего пальцы резались — мечи же!), но в тот день мы играли в Бочке в Подводную Войну.

А моя заветная Книга уже лежала на веранде Максимовских и ждала меня…

Для игры в подводную войну нужна была Царь-Бочка, полная до краёв и дудки подорожника. Вы знаете, что дудка подорожника, если её очистить от зелёных семян, то плавучесть её — и нырючесть — такие, что можно воткнуть в воду, как копьё? А потом следить, как дудка, расталкивая суетливого мотыля, медленно устремляется к ржавому дну, далеко в глубины океана — и только тени наших макушек на буром дне — солнце-то сверху. А потом надо так бросить свою дудку, чтобы у самого дна, на страшной глубине, где осьминоги, где живут чудовища-пожиратели пиратских кораблей, там — твоя боевая подлодка протаранила бы вражескую…

— Так нечесно! Так нечесно! — запротестовал Славка-малявка. — Так нечесно! Ти бачив, що вiн лобить?! Вiн руку занулюе! Ах ти ж!

— А что не так?! — Шурик прикинулся валенком. — Я подбил твою лодку, вот и не сопи!

Это был железный аргумент. Тем более, что Шурик был киевлянин, а все киевляне говорили по-русски. В этом мы с Шуриком сходились. Я был из Москвы, Шурик из Киева, ну, а Сашка Максименко говорил по-русски потому, что так хотела его бабушка Тамара — хромая, полная бабушка со странно толстыми щиколотками. Она говорила, что сердце.

— Не! Так не можна! — чуть не плакал Славик. — Вiн! Дай менi ще лаз! Я ще лаз!

— Ладно, пусть ещё раз бросит. — сказал я. — Сашка?

— А мне всё равно. — сказал Максимовский. — Пусть бросит, всё равно, он по счёту проиграл.

— Я не плоиглал! Не плоглав я! — топнул Славик.

Он забрызгался тёплой водой по уши, постарался, прицелился, бросил дудку, - и мы стали следить, как зелёная чёрточка медленно уходит вниз, где уже поднимался "Наутилус" Семенко. (Сашка был самый старший, и все свои подлодки называл "Наутилус").

— Ага! Вот! Вот! — Славик запрыгал. — Попав! Попав я! Это ты плоиглав, ты!

— Ну, ладно, хватит. Хватит, говорю! — оба Сашки вытирали лицо — так сильно Славик бил ладошкой по воде. — Всё, адмирал, пошли. Хватит, говорю, а то в глаз!

Мы пошли мимо папировки, потом объелись ранней падалицей — Сашка разрешил поднять несколько яблок.

— Парни, — сказал он таинственно. — гороху хотите?

— Ну. А можна?

— МожнО, а не можнА. — поправил он Шурика. — Тютя.

— А в глаз, толстожопый? Ты чё? — Шурик быстро приладился Максимовскому дать поджопник, но тот быстро отскочил.

— Ну что ты, что ты, я ж шучу. Можно. Можно, конечно. Пайшли.

И мы пошли по тропинкам, где-то шли на четвереньках, где-то ползли по-пластунски — для полной секретности, по-партизански и по-робингудовски, пока не доползли до грядки зелёного горошка, которую высадила бабушка Тамара. Среди изумрудной путаницы стеблей, усов, листочков висели уже наливающиеся стручки. Вы знаете, как это вкусно? А как вкусно поддеть обкусанным ногтем плёнку оболочки стручка, снять её и жевать сладкий стручок? А съесть сладкие горошины? Пересчитать на ладони зелёные жемчужины, вдохнуть сладкий запах горошка и жевать, болтая босыми пятками?

— Фафка, а фы? — спросил Славик, пуская слюни на голый животик. — Фы ффо фе фъефь?

— А я не хочу есть, — лениво промычал Сашка Максимовский. — Я этого горошка объелся. Вы ешьте, ешьте.

И мы трескали зелёный, сладкий, самый вкусный молочный горошек, ещё не жёсткими шариками, которые суховаты, а самый восхитительно сочный, самый молочно-спелый, такой, что за уши не оттянуть и ум отъешь. А потом разошлись, и Сашке, конечно, спасибо сказали за такое пиршество.

Дома я ещё поиграл немного, потом почитал, только вот что-то спать хотелось, потом пить, потом лёг спать на полу, потом бабушка прибежала, а я уже лежал влёжку, потом бабушка стала бегать, искать градусник, трогать мой лоб, искать каланхоэ, смотреть горло, меня рвало, потом она кричала что-то, я плохо помню, кажется, температура была сорок два, потом кто-то поил меня чем-то, меня, кажется, тошнило, потом что-то ещё было, какие-то круги, тени, шар из стратосферы поднимался в синюю высоту, дальше уже летел реактивный самолёт, а выше, там где тёмно-фиолетовая термосфера, там, ещё выше горели огни северного сияния, там ещё выше были звёзды, такие, как те звёзды, о которых рассказывал папа, который каждый месяц улетал на Байконур, а потом звёзды кружились, таяли, водили хороводы, проваливались в чёрную пустоту, где так много звёзд, так много пустоты, черноты, тишины, где так кружится всё и снится, и марится, и видится, и чудится, и всё понарошку, и взаправду и где я всех-всех люблю...

Очнулся я на четвёртый день.

Я лежал на бабушкиной кровати, на мне была "пушкинская", моя любимая рубашка, такая белая, а на ней профили Саши Пушкина, с синими строчками вроде "я помню чудное мгновенье" и всякими "у лукоморья".
— Мама. — я даже не удивился. — Мама, ты приехала? Когда ты приехала из Москвы?

— Я прилетела, сынок. — сказала мама и посмотрела на бабушку.

— Бабушка. Бабушка, я так долго спал, что соскучился.

— И мы соскучились, сынок.

— Бабушка. Ты какая-то усталая. Бабушка, извини, я кушать хочу. Можно, я покушаю?

Бабушка куда-то исчезла. Мамина рука на лбу. Как здорово, что мама.

— Мама, у тебя же работа. Ты же в командировку к папе, да?

— Я потом поеду, сынок. Вот, бабушка, жаркое пожарила, такое, как ты любишь. Давай, тихонько. Я подую.

— Я сам. Я что-то… Мам, подними мне подушку. Мне так легче будет.

И я положил в рот кусочек картошки. Никогда в жизни я не ел такую удивительную картошку. Я чувствовал каждую крупиночку, каждый вкус, всё-всё-всё. Удивительная, необычайная, самая вкусная картошка в мире.

— Бабушка! Ты лучше всех жаришь жаркое! Мама! Мама, куда бабушка побежала? Бабушка плачет?

— Бабушка скоро придёт. — ответила мама, закусив губу. — Бабушка скоро придёт. Она не плачет, что ты. Всё хорошо.

Я наливался силой. Всё было замечательно. За окном горело солнце. Был замечательный июль. Замечательное лето. Всё было просто чудесно. И самая вкусная картошка.
Много позже…

Да, думаю, можно уже рассказать.

Много позже я узнал, что, пока я горел и кончался, моя бабушка чуть не убила бабушку Тамару Максимовскую. Потому что Шурик Семенко, Славка Ищенко и я — вся наша троица лукарей — а у меня был самый целкий лук, а у Шурика самый тугой, а у Славика самый косой — мы чуть не отправились в Страну вечной охоты, наевшись зелёного горошка, который деда Жора тщательно опрыскал хлорофосом. И Сашка Максимовский это прекрасно знал. И накормил нас тем горошком, чтобы мы его не обыгрывали в подводную войну. И пережившая оккупацию бабушка так душила Тамарку Максимовскую, что оторвать не могли, и лишь прибежавшие соседи спасли Тамарку, которая когда-то перед немцами голая плясала в оккупацию, и партизан она сдавала, да доказать не смогли, да за это, всё равно, её после войны к лестнице привязали, да в петле за подмышки подняли, да оземь брякнули так, что ступни поломала — оттуда её ломаные лодыжки, и что книжки у деда Жорки были ворованные из интерната — на них печать была государственная, только после расформирования интерната всем было всё равно, да и Сталина уже не было, да и жизнь совсем другая настала.

Больше мы не играли с Сашкой Максимовским. Никогда. Он прятался — Шурик за ним всё охотился, хотел толстожопого из лука подстрелить — но не получилось, Сашку увезли из Топорова.

И ещё... Я немного жалел, что больше не смогу подержать в своих руках удивительную Книгу обо всём на свете.

Зато у меня, на груше, на моей космической базе, была моя настоящая, мною нарисованная картинка — где над заснеженными горами летит специальный воздушный шар аэростат, а над ним самолёт, а поверх границы стратосферы — фиолетовая мезосфера, где горят метеоры, а выше — тёмная термосфера, где пылает северное сияние и летит Спутник, а ещё выше — чёрная экзосфера, где только звёзды шепчут сказки о дальних галактиках…

Дмитрий Конаныхин

8 июля 2014-го

Фотография Ивицы Брлича, Венгрия.


Другие новости


Марина Кудимова: Окно на площадь народной мести
Дмитрий Конаныхин: Прощальный поцелуй. (из главы
Чарльз Гиббс и Элла Гессен-Дармштадтскя. Великие люди Русского мира без капли русской крови

Новости портала Я РУССКИЙ