Дмитрий Епишин. "Альфа и Омега". Народный ручей.

Дмитрий Епишин.

05/08/2018 12:00

Москва, Дмитрий Епишин для NEWS.AP-PA.RU Очередные главы из культового романа Дмитрия Епишина "Альфа и Омега".

18. Народный ручей

В ноябре посыпал первый снег, и в лесу стало неуютно. Птицы затихли, в тусклом дневном свете белели только пятна первых зимних шапок на сырых деревьях, да поскребывала по стеклу веточка березы. С холодами забот прибавилось. Теперь печь надо было топить не только для варки щей, но и для прогрева дома — по-настоящему, большими дровами. Остатки сухой поленницы на огороде быстро закончились, и Матвей занялся ежедневной заготовкой дров. Он брал из сарая сани прежнего хозяина и уходил в лес рубить валежник. Отставной моряк был еще мужиком в силе и за неделю навозил к дому большую кучу упавшего сушняка. Но смотрел на этот запас с сомнением, потому что жар от палок был невеликий, а в морозы топить нужно два раза в день, и желательно, тугими березовыми поленьями. Ситуация изменилась к лучшему в «красный день календаря», когда Матвей ушел по первому морозцу на почту в Первомайск получать свою и Иванову военные пенсии. На сей раз поджидая друга, Звонарь услышал за окном шум мотора и автомобильный сигнал. Через минуту дверь распахнулась и на пороге появился Сережка Седов. Его серые глаза в радостном ожидании искали Ивана, розовые щеки горели с уличного холодка, а на лице сияла улыбка. Увидев Звонаря, Сережка подбежал к нему и обнял за плечи:

— Здравия желаю, товарищ капитан. Прибыл к вам, как и обещал!

Иван был искренне обрадован появлением парня:

— Здравствуй, здравствуй, Сережа! Ну, раздевайся, садись, рассказывай, как ты и что.

Парень сбросил с себя теплую куртку и присел на лавку.

— А что рассказывать, живу в Окоянове, работаю на автомобильных курсах инструктором. Армейская школа пригодилась. Не женился пока, вот и все.

Всего год прошел с их расставания в госпитале, а Сережка заметно изменился. Перед Иваном стоял уже не зеленый солдатик, а взрослый мужик. Походка уверенная, жест ухватистый. Любо-дорого посмотреть. Сергей показал на Вальгона и Матвея, входящих в избу вслед за ним.

— Я вас разыскивать стал, поехал по вашему адресу, там с Вальгоном познакомился, а тут Матвей Валентинович подошел. Короче, как будто кто пошутил — с трех сторон в одной точке и в одно время сошлись. Я ведь приехал узнать, чем помочь надо. Расстояние здесь не очень большое — часа полтора езды — и я на месте. Дорога до избы, пока снегу не намело, тоже сносная. По морозу даже и хорошая. Машину у начальника курсов всегда отпрошу — он сам бывший офицер. Так что, приказывайте, буду только рад.

— Не знаю, Сережа, что тебе приказывать, у меня, вон, для всяких дел есть министр хозяйства, а тебе я просто рад. Садись, сейчас обедать будем, расскажешь, как сам живешь, как твои земляки живут-поживают.

— Они там как сыр в масле катаются, — пробасил Вальгон, — это просто какая-то райская местность у них в Окоянове.

Сергей засмеялся:

— Да ладно тебе, неважно живем. Я так скажу, русский человек нужду спокойно перенесет, если понимает, чего ради он это делает. Какую нужду в войну перенесли! Родители много про то время рассказывали. Голодали, а носа не вешали! А теперь никто не понимает, за что нас так ошкуривают. Никто ничего не понимает, и настроение у людей хуже некуда.

— Ну, а как к правителям отношение?

— Я про это и говорю. Горбачева все клянут, на чем свет стоит. Такого бардака, как при нем, у нас не было никогда.

— Ну, а Ельцина?

— А все радуются, что у Горбачева такой враг объявился. Надеются, что он Мишку погонит. Вся надежда на него. Мы же дураки, вечно доброго царя ждем. А я как посмотрю Бориску по телевизору, так и думаю: вот это Бармалей! Вот с кем от сумы не зарекайся! В общем, конечно, мы про прежнюю жизнь, до Горбатого, сейчас как о сладком сне вспоминаем. Вот жаловались друг другу: ох, этого в магазине нет, ух, того не хватает, ах, опять на юга не съездил. Теперь всего хватает. В первую очередь — геморрою. Так что не знаю, товарищ капитан...

— Неужели все так неважно?

— Мы на самом дне котла живем, и все дерьмо как раз на нас и оседает. В Первомайске, кажись, не лучше.

— И как люди все это терпят?

— Терпят, что еще сказать…. Большинство терпит, а некоторые в скотов превращаются. В скотов и бандитов. Чем дальше, тем больше. Много нечисти наверх всплывает. Вот для кого сегодня настоящая свобода!

Пообедав постными щами из чугунка, трое мужиков отправились на заготовку дров, а Иван закрыл глаза и задремал. Теперь он научился хотя бы немного спать не шевелясь, и боль не будила его. Один-два часа, не более, можно было подремать без движения. Потом все равно здоровая часть тела непроизвольно шевелилась, и стоило только приподнять руку, как от поясницы до кончиков пальцев ноги пронзали иглы. Иван понимал, что не будь у него особого благословения на это всетерпение, то нервы давно бы сдали. Но его силы не иссякали, и он даже пришел к выводу, что боль стала барьером между его разумом и остальным миром. Она не дает погрузиться в ту повседневность, которая занимает силы и души других людей. Как будто вынужденное сидение не шевелясь обрекло его на думание о вещах, далеких от мирской жизни. Он задремал и уже в который раз во сне его появилась белая мраморная лестница, спиралью уходящая в бесконечную васильковую синь. Иван каждый раз пытался подниматься по ней, но не смог преодолеть даже первой ступени. И сегодня он снова стоял у ее подножия и боялся жгучих молний, которые пронзят его тело при малейшем шевелении ногой. А это было необходимо. Единственное, зачем он существует на свете, — это для того чтобы подниматься по бесконечной лестнице к Господу. Господь зовет его к себе, и он знает, что там он обретет совершенно другую жизнь.

Сегодня случилось невероятное: Иван вдруг увидел себя на первой ступени. А она оказалась высокой, такой высокой, что с нее даже открылся вид на родной Первомайск, только не грязный и убогий, а игрушечно красивый. В центре его светились золотом купола церкви. Необычная радость охватила душу Звонаря от этой картины, и только тут он заметил, что рядом кто-то есть. Его попутчик был в белом хитоне и стоял спиной к нему. Потом Иван снова стал смотреть на землю, но земля уплывала из зрения, а все вокруг заполнялось бездонной, необыкновенной чистоты лазурью. Перед ним опять возник попутчик, теперь уже повернувшийся к нему лицом. Он был молод, наверное, ровесник Ивану. Его шелковистые русые волосы спадали на плечи, румяное лицо окаймляла короткая бородка, а большие глаза отражали окружающую синеву.

— Тело склонно бунтовать против души, брат мой возлюбленный, — сказал незнакомец, — поэтому все земные люди живут в борьбе тела и души. Те, у кого тело побеждает душу, погрязают в грехе. Те, кто может воевать с телесным соблазном, ведут трудную жизнь и иногда приближаются к Господу. У тебя особая судьба. Господь ослабил твое тело настолько, что оно не может бороться с душой. Ты лишен телесных соблазнов. Постоянная боль будет пресекать и соблазны твоей гордыни. Она не даст тебе возгордиться. Все твои страсти теперь связаны только с Небесным промыслом. А в нем главное — опека человеческих душ. Но твоей душе не возбраняется любить и чистой земной любовью. Она еще будет у тебя.

— Но почему я? Ведь я такой же, как все, почему я?

— Тайну твоего избрания знает только Господь.

— Что же меня ждет?

— Все главное уже случилось с тобою, брат мой. Твой разум уже открыт для Откровения, в нем будет возникать наука, необходимая людям. Ты станешь их учителем.

— Кто ты, скажи мне, я ведь еще ничего не понимаю?

— Я — твое небесное отражение. Я люблю тебя и берегу. Но не думай, что я буду все подсказывать тебе. Лишь в самые трудные минуты ты услышишь мой голос. Придет время, и ты станешь выше меня, но до этого ты должен еще вырасти в больших испытаниях духа.

Он исчез, и Иван сразу же проснулся. В печи догорали дрова, где-то пощелкивал сверчок, тикал будильник, да ветки березы по-прежнему шептали за окном.

Превозмогая бьющие по телу молнии, он взял Евангелие и открыл его на закладке. Вербное воскресенье. Иисус въезжает в Иерусалим, и его встречают ликующие жители. Ему под ноги бросают пальмовые ветви и славят его. Почему? Потому что в глазах толпы он не просто Мессия, а кудесник, поднимающий мертвых от одра и кормящий пятью хлебами тысячи людей. Он несет только хорошее, слава ему. Люди хотят только хорошего. Они не думают о том, что все имеет обратную сторону. Почему через пять дней они предадут его и будут кричать «Распни, распни его!»? Потому что он укажет им не только на хорошее, но и на плохое в их жизни. Он призвал освобождаться от плохого. Освобождаться покаянием и отречением от многих благ. Они отвергли его призыв! А разве сегодня это не так? Разве сегодня кто-то хочет ограничить себя скудным пропитанием и покаяться в свершенных грехах? Как раз наоборот, сегодня происходит упивание грехом, упивание мирскими благами. Пей, ешь, совокупляйся, не думай больше ни о чем! Уже создан целый мир, упивающийся грехом. Но если те, кто две тысячи лет назад выступили против Христа и стали антихристианами, то как назвать этот современный мир? Разве он не антихристианский? Все те люди, независимо от цвета кожи и веры, которые поставили своей целью только земные блага и ничего больше — члены антихристианского мира. Потому что тело — враг души. А душа — это Христос. Кто ставит тело и телесные потребности выше души? Общество потребления. Значит, в нем правит враг Христа — Сатана. А у нас? Разве у нас мало бесочеловеков, настоящих антихристиан, которые доказывают свое антихристианство каждым своим поступком? Да, сегодня Россия является антихристианской державой. Может быть, самой страшной в этом смысле страной с самым страшным народом, который потерял веру и упал в грязь. Он погряз в пьянстве и разврате, он ворует и бандитствует. Он плохо работает и живет не по совести.

— Постой, Иван, — пришел к нему в сознание голос, — ты очень строг к своему народу. В нем множество честных и чистых людей, в нем возрождается вера. Ведь ты сам видел это.

— Да, я знаю, но преуменьшать нашу вину нельзя. Мы слишком виноваты перед своей судьбой, перед прошлым, перед Господом, чтобы находить отговорки. Их можно будет позволить только тогда, когда мы вернемся в положение Совестливого Народа. Вот тогда, может быть, появятся русские люди, имеющие право на оправдания. А сейчас надо всем миром каяться!

— Вот видишь! Ты уже понимаешь, что нужно всенародное покаяние. Конечно, твой народ стоит перед особым выбором: либо он поймет, что с ним делают, покается и начнет возрождаться, либо будет рассеян по земле, и на его место придут другие народы.

— Но мы далеки от такого понимания! Сейчас все происходит наоборот. Бездуховность идет в каждый дом, на каждую душу льется мутный поток, а люди пьют его взахлеб. О каком покаянии может идти речь?

— Еще немало времени пройдет, прежде чем русские переболеют этой болезнью. Но им нужны пастыри, разъясняющие, что это только болезнь, что смысл земной жизни совсем не в ублажении плоти. В них уже просыпается тяга к вере, помогай им.

Иван снова уснул и вскоре проснулся в удивленном состоянии. «ОН сказал, что ко мне пойдут люди. Что я буду им говорить, чем я умнее их? Ну, например, я могу их успокаивать добрым словом, но разве за таким словом надо идти неизвестно куда? Ведь у меня нет ни ясновидения, ни понимания человеческой души. Я совсем обычный инвалид», — думал он, перебирая детали сна в голове. Не сумев дать сам себе ответ на пришедшие вопросы, Звонарь решил дождаться первых посетителей и на деле посмотреть, что из этого получится. В том, что посетители появятся, он ни секунду не сомневался.

Прошла зима и снова наступила весна, но ходоки не появлялись. Пришел апрель, солнце набрало силу необычно быстро, и бурные ручьи звенели о том, что лето будет жарким. К концу месяца земля на лесной дороге подсохла, и Матвей открыл пешее летнее сообщение с Первомайском. Он ушел получать пенсии перед первомайскими праздниками, а вернулся с двумя незнакомыми женщинами. Обе прибыли из далекой деревни и хотели видеть Ивана.

— Мы знаем, Иван Александрович, с тобой чудо прошлым годом было. Значит, отмечен ты Господом. Очень хотим с тобою поговорить, о твоей помощи просить, — начала одна из них, назвавшаяся Татьяной.

— Я не знаю, чем Вам помочь, сестра. Нет у меня никаких сверхестественных способностей, чтобы, например, судьбу Вашу увидеть или боль заговорить. Может быть, Господь и совершил со мною чудо, только оно лишь меня касается…

— Нет, нет, Иван Александрович, так не бывает ,— горячо возразила другая, — если Вы Господом отмечены, то от Ваших лучей и другим целебная сила пойдет. Только молитесь о нас, больше ничего не надо.

— Так о чем же мне молиться?

— Очень пьющие у нас мужья, Владимир и Иван, безнадежно пьющие, хоть и не старые еще мужчины. Спасать их надо. Через врачей мы уже все опробовали. И лекарствами кормили и кодировали, бесполезно. Пьют беспробудно. Жить с ними невыносимо. Очень просим молиться за их выздоровление.

— Хорошо, буду поминать рабов божьих Владимира и Ивана. Но и вы им скажите про это. Пусть знают. Так надо. И вот что еще. Больше с ними не ругайтесь, не скандальте. Сделайте вид, что не замечаете их пьянства. Соберитесь в кулачок и держитесь. Я знаю, как вам будет трудно, но это тоже надо. Излечение начинается с мира в семье. Вместо ругани идите в церковь и просите Господа о помощи…

Иван наставлял просительниц и удивлялся тому, как легко ему говорить, как свободно рождаются советы, каким убедительным и проникновенным выглядит его наставление.

— Да нет у нас церкви, дорогой ты наш. Ближайший храм в Темникове, а это от нашего села двадцать километров. И автобуса нет.

«Да, — подумал Иван, — большинство сельских храмов стоит разрушенными и заброшенными». Правда, с началом перестройки началось шевеление, стали возрождаться отдельные церкви. Но их не хватало, а особенно не хватало священников. Поэтому и ищут себе люди целителей души в стороне от веры. Хорошо, что на него, православного, набрели. А каких только разномастных проповедников сейчас не развелось!

За первыми посетителями последовали другие, и к лету лесная дорога к избушке Звонаря стала хорошо утоптана. Люди несли к нему свои боли и печали, и рассказы их открывали перед Иваном картину народной беды. Результаты перестройки были катастрофическими. Мелкие окрестные предприятия останавливались, колхозы словно засыпали в летаргическом сне, у местных властей не было денег на зарплату. Нужда подбиралась к каждой семье, разрушая прежде прочные семейные связи, принося пьянство и болезни. Появлялось все больше и больше бездомных людей. И пришла самая страшная беда, какая только может случиться на Руси: по городам и селам стали появляться стайки бездомных, голодных оборвышей, число которых быстро росло. Сердце Звонаря обжигало болью: какими должны быть правители этой страны, если их кипучая деятельность порождает сиротство тысяч малышей, бросает этих беззащитных человечков в грязные чердаки и подвалы, где они умирают от голода и болезней? Кто эти люди? Какое грязное лоно извергло их на этот свет, чтобы в мирное время они обрекли попавшийся в их удавку народ на такие муки? Почему никто из них даже слова не скажет о детях-сиротах? Что это за бесовский помет, бесконечно влюбленный в себя и не воспринимающий никакой боли ближних своих?

Упадок угнетающе действовал на людей, привыкших жить в атмосфере постоянной народной стройки, когда государство по мере сил принимало на себя заботы о социальном обеспечении, о детях и студентах, когда исчезло унизительное неравенство между очень богатыми и очень бедными. Теперь все это уничтожалось, а на смену приходило безысходное, безнадежное неверие в государство и непонимание, как дальше жить. Звонаря одолевал гнев при мысли о Горбачеве и его приспешниках. Эти деятели, взявшиеся вывести государство из кризиса, на самом деле подло предавали огромное наследие, созданное многострадальным народом.

Но Ивана радовал неиссякаемый живой дух, лучившийся в приходивших к нему страдальцах. Это сочетание беды и живости души давало надежду на то, что еще не все потеряно. Будто угольки жизнестойкости алели под пеплом тоски в русской душе. И, бывало, легко становилось ему от этих нелегких разговоров.

— Я, как ты, Иван Александрович, в одинокой избушке живу. Меня дети выгнали, сынки мои, значит. Говорят, тяжело с тобой, мешаешь нам. Я-то, конечно, мешаю, ходить еле хожу, одышка у меня. А ем, гляди, каждый день, понимаешь? Они плохо зарабатывают, и семьи у них на шее. Невестки, опять же, нервные. Вот и отправили меня на пасеку, да там и забыли. Назад не зовут. Промыкался я в лесу всю зиму, одной картошкой питался. А все лучше, чем с невестками. Теперь, по весне, к тебе приковылял, спросить, неужели так и должно быть?

— А сам-то ты как думаешь, Андрей Петрович?

— Думаю, что должно. Мы ведь в последние годы советской власти от мучений стали отвыкать и набаловались. Забыли, что русский народ всегда на себе муки нес. Такое у него предписание. Значит, он муки нес и не жалился. Что жалиться, если это предписание? Я ведь хорошо помню, как деды мои жили. В крестьянском роду вырос. Ох, и тянули они лямку, Господи боже мой! Ох, и тяжелая была жизнь! Труд непосильный, еда скудная, часто голодуха, болезни детей косили. А не жалились. Детей до старости рожали, жен любили, в праздники, правда, сильно гуляли. Все выплескивали. И пили, и дрались, и колобродили. Но не жалились! А советская власть нас стала баловать, и мы забыли про свою судьбу. К примеру, у сынков моих и мотоцикл, и машина, и деньжата завелись. Неплохо стало. Теперь Горбачев советскую власть подкосил, а нам назад возвращаться непривычно. Чуть что, сразу в слезы: ай, тяжело, ай, трудно. А что мне так уж тяжело? Живу в избушке с печкой, кум королю. Натоплю ее — тепло, уютно. Вьюга в трубе воет, а мне спится крепко. Или опять же, есть захочу — картошек в чугуне наварю, груздя соленого достану, да так славно поем, что и душа рада. Это что, мука разве?

— Так ведь тоскливо одному и обидно, что дети бросили.

— Обидно, Иван Александрович, обидно. Бывало, плачу на печи, а слезы жгут просто невыносимо. И рыдаю, и стон из меня идет. А под утро будто слезы просветлеют, душа облегчает, и мыслю я себе: Бог с ними, с Сашкой и Мишкой. Бог их простит, и я прощу, лишь бы здоровы были, лишь бы в семьях лад не разлаживался. Сам ведь виноват, что не любят меня. Пока детьми были, работал как вол, про них мало помнил, они с покойной женой подрастали. А теперь чего же обижаться? Свою вину несу.

— Как же ты дальше быть собираешься? На пасеке?

— А то где же? В дом престарелых нипочем не пойду. Нет! Свободным от чужой милости помирать буду. В этом тоже счастье имеется!

— Счастье?

— А как же. Вот шел я к тебе потихоньку, шажок за шажком, у дороги отдыхал, на первой травке. Кустики зеленеют, птицы сладкие песни чирикают, ветерок шелестит. А солнышко, а солнышко как ласково греет! Закрою я глаза, забуду обо всем и растворяюсь в этой красоте. Сам, может, солнечным пятном становлюсь, может, ветерком. И думаю, слава Тебе Господи, что выпустил меня на этот свет! Все мои беды — глупости по сравнению с твоим чудом. Вот я скоро свой век закончу, а Ты, Господи, вечно творить будешь, и слава Тебе, что я эту красоту узнал.

— Может, тебе в монастырь пойти, Андрей Петрович, коли ты о Господе говоришь?

— По правде говоря, я к тебе об этом посоветоваться шел. Всю жизнь безбожником был, а к старости душа о Боге заболела. Думал, если Иван мне присоветует, то пойду к братии жить. Тут неподалеку, в Санаксарах, начал мужской монастырь действовать. А пока до тебя дошел, другое понял. Не созрел я еще до этого положения. Душа все в миру обретается, значит, вдоль земли летает. Надо еще одному пожить. А что она о Господе вспомнила — это только начало. Конец будет, когда она без Господа дышать не сможет. Вот, если я до такого доживу, тогда ноги в монастырь и направлю. И с Господом без помех разговор начнется. А пока один буду. Так что прости, Иван Александрович, что время у тебя отнял. Шел к тебе за советом, да совет по дороге нашел.

После таких разговоров Иван невольно возвращался к мыслям о вере. Постепенно он пришел к убеждению, что случившийся с ним переворот судьбы, приведший его к Богу, совсем не исключение. Множество людей на земле идут в этом же направлении, преодолевая каждый свои беды. Но одно ясно — православие не ушло из жизни народа. Оно бродит в глубине народной души, чтобы совсем скоро дать обильные всходы. Как же сложна борьба Света и Тьмы! Ведь были моменты, когда христианство казалось поверженным, превратившимся в язычество. Но снова находилось на земле место, где на свежей почве оно давало новые ростки. Вот Европа гордится своей эпохой Возрождения. Казалось бы, гениальные произведения искусства тогда были созданы, и большинство их на религиозные темы. Но еще больше появлялось вещей, прославлявших плотские утехи. И получилась странная вещь: христианство вырвалось из пут Святой Инквизиции, стало бурно прославлять плотскую жизнь и тут же стало погружаться в язычество. Люди восторгаются картиной «Леда и лебедь», совсем забыв, что речь идет о совокуплении женщины с пернатым, и подобных примеров тьма. Убийства и кровосмешение сопровождали всю благостную эпоху Возрождения. Наиболее отвратительные формы это приняло на Святом Престоле. Чего стоит пример семейства папы римского Александра Шестого. На благосклонность красавицы — дочери папы, Лукреции, претендовали два ее родных брата и сам отец, и никому из них она не отказывала. Неизвестно, от кого из них она родила внебрачную дочь, но в любом случае, из ревности к ней младший брат, легендарный Чезаре Борджиа, зарезал не только двух ее женихов, но и старшего брата Франческо.

Вся история средневековых католиков, упавших до язычества, неописуемо кровава. Они называли себя христианами, но на самом деле, потеряв Бога, оказывались способными на невероятные антихристианские преступления. Христос замолчал среди них и уже никогда не заговорит полным голосом, потому что они с большим трудом нашли ему замену в виде кодекса гражданского общества. Это лучше, чем ничего, но этот кодекс — всего лишь фиговый лист на западном язычестве, которое продолжает существовать и порождать новый тлен.

А в ту пору, когда Святой Престол захлебывался от крови и разврата, на русской земле звенели колокола сохраненной веры, и была им судьба звенеть целых триста лет, пока и на них не прыгнул языческий зверь с пентаграммой на шлеме. Но не вечным было его иго, и теперь он, Иван Звонарь, стал свидетелем и участником нового возрождения веры. И это происходит опять в народе, который ее не предавал, а вместе с ней прошел через невообразимые муки. Вера возвращается на землю, не запятнанную таким кровавым и непростительным позором разложения, как Европа.

 Дмитрий Епишин

Картина художника Александра Воли


Другие новости


Дмитрий Епишин.
Дмитрий Епишин.
Дмитрий Епишин.

Новости портала Я РУССКИЙ