Дмитрий Епишин: "Альфа и Омега". Лысая гора

Дмитрий Епишин:

26/10/2018 00:02

Москва, Дмитрий Епишин для NEWS.AP-PA.RU Продолжаем публиковать главы из культового романа "Альфа и Омега", Дмитрия Епишина, генерала-лейтенанта Службы внешней разведки в отставке.

 

«Тяжелая тоска целый день плавала где-то в верхнем озоне, а вечером осела на город. Улицы увязли в беззвучии, которое таило в себе что-то грозное. Когда же колокол пробил полночь, свет и тьма разделились. Нижняя часть города исчезла в черной тени, а на Кутке все покрылось ослепительным лунным светом.

Я лежал в своей постели, страдал бессонницей и силился понять, что происходит. По своей способности видеть нечистую силу, я обычно улавливал тайный ход вещей. Теперь же никакой нечисти вокруг не усматривалось, словно по улицам прошел крестный ход. Это было странно. Я томился от невозможности уснуть и от тоски, внезапно сковавшей сердце. В воздухе что-то назревало, и я не знал, что же это. Несмотря на охватившее меня плачевное состояние, я решил полюбопытствовать, у одного ли меня сегодня такие ощущения, или я не одинок. Взяв в дорогу настольный крест и фонарь, я пошел на угол к отцу Роману, окно которого еще не погасло. Он впустил меня по моему стуку, и я увидел, что застал священника за молитвой. Перед его киотом теплился десяток свечей, а сам он пребывал в растревоженном и непокойном состоянии. Я спросил, нет ли у него бессонницы и ажитации. Он ответил утвердительно. На мой вопрос, с чем отец Роман это связывает, он сказал, что по его убеждению сегодня нечистая сила справляет шабаш. Верными признаками тому были следующие факты: на вечерней службе при совершеннейшем безветрии хлопнуло приоткрытое окно храма, да хлопнуло так, что из него вылетели вставные стекла, упала лампада перед иконой св. архистратига Михаила, церковными вратами прищемило ногу нищенке, на исповедь приходила тронувшаяся умом барыня Засыпкина и говорила срамные вещи. Слишком много непотребного для одного вечера.

Тогда я сказал отцу Роману, что душа моя исходит мучением и неистово восстает против козней нечистой силы, и что не вижу я причины эти козни терпеть. Эдак она совсем распояшется и устроит в нашем городе настоящий вертеп. И коли мы с ним понимаем, откуда ветер дует, то наш долг — против нечисти с молитвою подняться и ее безобразия пресечь.

Отец Роман был священником опытным и зорким.

— Но хватит ли тебе смелости выходить на бой, — спросил он у меня, — не запачкал ли ты душу тяжкими грехами? Ты ведь и причащался-то, поди, с полгода тому. На такую работу надо сильно укрепляться.

Я легкомысленно уверил его в готовности начать предприятие и даже указал направление похода. Надо было идти на вершину Кутка, где светилось под луной голое поле. Правда, по дороге к священнику я уже разглядел сгустившееся на поле неясное пятно и не сомневался, что это сборище нечистой силы, сбежавшейся со всех концов города на свой шабаш.

Мы сговорились, отец Роман возжег кадило, я взял трехсвечник и крест, и мы двинулись в сторону Кутка, возглашая молитву Животворящему Честному Кресту. Окна на улицах были темны, никто не ответил на наши тайные надежды и не присоединился к нам. Лишь на подходе к Кутку от дома купца Ермишина отделился бездомный мальчик Иннокентий, спавший с собаками у сторожа, и попросился к нам. Я проверил, был ли на нем нательный крестик. Крестик был, и мы позволили ему присоединиться. В руки я ему дал еще одну свечу.

По мере нашего приближения к освещенному полю я все яснее различал очертания собравшейся там толпы, в то время как спутники мои пока ничего не видели. Чем ближе мы подходили к пятну, тем больше мое сердце сжимал ужас. Товарищи мои также стали воспринимать угрозу, и все мы сжались в одну кучку, взывая ко Святому Кресту.

Идти становилось все тяжелее, будто ноги погружались в густую тину. Тела наши отяжелели и ослабли, внутренности дрожали, но памятуя свой христианский долг, мы продолжали двигаться.

Наконец, подойдя на достаточное расстояние, я смог хорошо различить происходящее. В центре поля, под зловещим лунным светом стояло возвышение наподобие сцены. На нем располагались мужчины и женщины цивильного вида в сюртуках, белых манишках и красивых платьях. Они крепко схватили друг друга под руки, раскачивались в такт и гудели монотонную мелодию, напоминавшую гул ветра. Дирижировал ими, ловко размахивая палочкой, знакомый нам человек. Это был заведующий уездным культпросветом Лев Троскин. Он, казалось, не видит ничего перед собой и полностью погружен в эту странную и тревожную мелодию.

Возвышение окружала плотная толпа людей, сбившаяся в единое целое. Она также раскачивалась и гудела. От огромной луны отделялись мертвенно — зеленые сполохи и плыли к полю. Троскин дирижировал все энергичнее, гудение все усиливалось и, наконец, превратилось в рев приближающегося урагана. Ураган этот покрыл все окружающее пространство и достиг такой силы, что у нас заложило в ушах. Вид толпы был ужасен. Каждый стоявший в ней разинул рот, выпучил глаза, напрягся от усердия и ревел всем своим существом. Истошный визг и рокочущие басы, козлиное блекотанье и свиное хрюканье смешались в отвратительную какофонию. Было видно, что из людей выходит на свободу их животная суть. В наивысший момент в небе развернулись две огромные белые кулисы. На одной из них было написано черною краской слово ПРЕЛЕСТЬ, на другой слово СТРАСТЬ. Они некоторое время повисели в воздухе, как бы давая каждому возможность прочитать надписи, а затем стали опадать на толпу и сцену. Когда же они покрыли головы присутствовавших, то превратились во влажный туман и оросили всех брызгами. Толпа неистовствовала. Попало несколько капель и на меня. Я был настолько зачарован происходящим, что не сразу сообразил прочитать молитву, а стоял, как загипнотизированный. От этого капли стали действовать. Я почувствовал, как меня охватывают плотские желания и увидел с краю толпы обнаженную женщину необыкновенной красоты, которая, смеясь, манила меня пальцем и делала срамные движения нежным телом. Сильнейшее влечение пронзило меня, и я понял, что ничего не смогу против него поделать. Словно магнитом притянуло меня к этой женщине, я слился с ней и стал сгорать в огне животного чувства, слыша только могучий рев толпы: «Страсть, страсть, страсть». Вокруг творилось безобразное блудодеяние, полное содомской вседозволенности, но это только окрыляло меня. Вид обезумевших от страсти лиц и сочленявшихся всевозможным образом тел придавал мне ранее неизведанное наслаждение. Я весь превратился в блуд и пребывал в восторге. Мне казалось, что я растворяюсь в наслаждении и одновременно владею миром. Потом я стал возвращаться в себя и увидел, что женщина обнимает и целует мне ноги, восклицая: «Самый красивый, самый сильный, самый умный», — и будто весь мир вторил ее словам. Я почувствовал себя таковым. Гордость распирала мою грудь, и я не слышал, как толпа ревела: «Прелесть, прелесть, прелесть». Вокруг меня творилось подобное. Мужчины гордо выпячивали груди, тыкали в себя пальцами и задирали носы в припадке мании величия. Женщины оттопыривали зады, демонстрируя их привлекательность, подбрасывали груди и призывно манили к себе кокетливыми взглядами. Они прельщали друг друга самым непотребным образом, и это было далеко от поведения разумных людей. Однако мне это доставляло неизъяснимую сладость, и я корчился вместе с ними, даже не заметив, что потерял крест и трехсвечник. Но все-таки мысль о том, что я пришел сюда не один, мелькнула в затуманенном моем мозгу. Я стал искать глазами своих товарищей и увидел их рядом. Отец Роман стоял, закрыв глаза, сцепив руки на груди, истово молясь. Лицо его было искажено страхом. Мальчик же Иннокентий, напротив, смотрел на происходящее с интересом, и оно, казалось, не ранило его детскую душу. Он обернулся ко мне, увидел мое растрепанное и полоумное состояние и протянул мне свою свечу. Движение его было неловким, свеча слегка обожгла мне руку, и я тут же встрепенулся.

«Господи что это? — подумал я. — Где мой крест? Где мой трехсвечник? Что со мной было?». Крест и трехсвечник я обнаружил у своих ног и быстро подхватил их. Рядом я поднял и кадило отца Романа, которое тоже выпало из его рук.

Я осенил себя крестным знамением и спросил у священника, пересиливая какофонию звуков, видел ли он что?

Тот кивнул утвердительно, собрался с силами и стал раздувать кадило, которое, как потом оказалось, погасло еще на подходе к толпе. Когда вокруг нас распространились запахи ладана, вой стал стихать. Когда же ладан стал куриться во всю силу, то наступила кромешная тишина, нарушаемая лишь позвякиванием цепочки и тихой молитвой отца Романа.

Я увидел, что мы находимся в окружении насупленных людей, которые молча сужали круг. Я с детства привык видеть нечистую силу в виде неясных и безобразных существ, отдаленно напоминавших лохматых чертей. Эти же были обычными людьми, ничем не напоминавшими тех, кого я привык считать нечистой силой. Необычное в них лишь было то, что минуту назад я видел их участниками безобразной оргии, а сейчас они явно нас ненавидели. Намерения их были очевидны. Они готовились нас растерзать.

Мне стало жутко, руки мои сжали крест с силой парализованного ужасом человека.

Окружающее нас кольцо вдруг разомкнулось и вперед выступил Лев Троскин. Его кудрявая голова казалась высеченной из камня в свете луны, пенсне сверкали холодными искрами, а рот был сжат в презрительную мину. Он шагнул к отцу Роману, протянул руку, явно собираясь вырвать кадило. Все остальные изогнулись в готовности ринуться на нас, как только мы лишимся этого защитного благовония. Но отец Роман знал силу молитвенных призывов. Не прекращая молитвы, он воззвал к Господу:

— Господи! Отринь сатанинскую силу, называющую себя Львом Троскиным! — При этом широко шагнул навстречу нечистому и стремительно раскрутил кадило на цепи, окуривая его с ног до головы ладаном.

— А-а-а! — сначала услышали, а затем увидели мы, как отчаянный сирота Иннокентий также бросился к Троскину и сунул ему горящей свечой в лицо. Тот отпрянул, отбиваясь руками и теряя свой высокомерный вид. Тут настала пора действовать мне, и я устремился на толпу, орудуя медным крестом, как молотом, направо и налево. Трехсвечник мой, не смотря на такие вольты, продолжал гореть. Среди нечисти случилось замешательство, и я заметил, что она всеми силами уклоняется от соприкосновения с крестом. Мы ворочались в толпе, как пловцы в пучине, и от действий наших она стала делаться все реже и реже. То ли бесы бежали, то ли расточались от воздействия ладана и креста, но вскоре Троскин остался один. Теперь его внешний вид не был столь цивильным. Из под кудрей выглядывало типичное чертячье рыло, только в пенсне. Мы окружили его с трех сторон.

Троскин держался вызывающе и нагло.

— Не смейте нападать на меня, я Сатанин! — прохрипел он отвратительным голосом.

— Сатанин без штанин, — тут же придумал дразнилку Иннокентий и засмеялся, — подпалю сейчас твои штаны.

— Если Вы меня расточите, месть отца нашего будет ужасной!

— У нас свой Отец, — ответил священник и пошел вокруг Троскина, раскачивая кадилом. Нечистый смотрел на кадило словно зачарованный, но не пытался выбежать из замыкавшегося круга. Отец же Роман, словно не замечая его, деловито завершил каждение, передал кадило Иннокентию, снял с себя тяжелый нагрудный крест, поцеловал его, произнес внутреннюю молитву, а затем направил крест на застывшего Сатанина и воскликнул: «Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа, расточись!»

Троскин постоял не двигаясь с минуту, потом засмеялся мелким смехом. Глаза его стали бессмысленными, лицо приобрело выражение природной дураковатости, изо рта потекли слюни, резко запахло нужником. Пенсне спало с переносицы и болталось на шнурке игрушкой вздумавшего пошутить идиота. Нечистый присел как кенгуру и стал скакать внутри круга в поисках выхода. Но круг был замкнут, и ему пришлось скакнуть через едва видимую полоску ладана. В тот же момент произошло жгучее свечение с треском, одежда свалилась с него истлевшими лохмотьями, обнажив убогое тельце, прожженное неизвестным пламенем. Тельце задергалось в конвульсиях и распалось в золу. Тут же луну затянуло облаком, дунул ветер, унося золу и мы услышали могучее скрежетание железного голоса, который, кажется, рыдал.

На Лысой горе установилась тьма, и хотя победа наша была совершенной, страх нас не оставлял. Такой же тесной кучкой, с зажженными свечами и молитвами мы пошли домой, которого благополучно достигли.

Потом стало ясно, что экспедиция наша в ту ночь не была напрасной. Нечисть, конечно же, из Окоянова никуда не делась, но шабашей на Лысой горе больше себе не позволяла. К сожалению, сбылась и угроза Сатанина. Все мы испытали страшные наскоки нечистой силы, но благодаря помощи Отца Небесного, в конце концов, прошли через испытания и сейчас живы-здоровы».

 

Филофей отложил в сторону тетрадку и прикрыл глаза. Трудно вообразить, что такое было в родном городе. Но ведь правда и то, что проявления бесовщины постоянно случаются вокруг нас. А мы не хотим в них верить, валим на стечение обстоятельств. Разве так уж правдоподобно, когда одно за одним случаются несчастья с членами дружной семьи и в течение короткого времени от нее остается один инвалид? Наверное, правдоподобнее то, что семья в силу каких-то причин лишилась защиты Господа, и этим тут же воспользовалась нечистая сила. На память Филофею пришла трагедия семьи Земфировых, начавшаяся с того, что два старших брата разбились на мотороллере, из них один насмерть, затем по любовной причине застрелился средний брат, а дело кончилось смертью младшего парня от водки. И остался от четверых парней один инвалид. Как это понять? Может, поискать в истории семьи какие-то причины? Может, были на ее счету лет шестьдесят назад преступления против Бога, а сегодня скорбную жатву пожинают дети? Но разве Господь так жесток, чтобы наказывать детей за отцов? Нет, Филофей, вопрос неверно поставлен. Господь всемилостив, он никого не наказывает, но за тяжкие грехи может попустить наказание. И, оставленные без божественной защиты люди предоставлены только сами себе да произволу бесов. Либо они понимают, в каком положении оказались, и стремятся вернуться к Господу, либо страдают от бесовщины.

Да, город давно и надолго отвернулся от Иисуса Христа. Окаменели сердцем, углубились в собственный эгоизм, потеряли Бога. И сейчас продолжается все та же история. Нет в глазах земляков небесного света, нет в их голосах отклика колоколов, нет в душах золотого луча. Господи, Господи, помоги нам выбраться на верную дорогу!

 Дмитрий Епишин

Картина Исаака Левитана "На даче в сумерки" 1890.


Другие новости


Дмитрий Епишин:
Дмитрий Епишин.
Дмитрий Епишин: «Карат» о беловежских событиях

Новости портала Я РУССКИЙ