Михаил Захарчук: Аркадий Райкин - мой творческий путь неотделим от судеб страны

Михаил Захарчук: Аркадий Райкин - мой творческий путь неотделим от судеб страны

18/12/2018 14:40

Михаил Захарчук, NEWS.AP-PA.RU Вчера, 31 год назад, наш бренный мир покинул выдающийся советский артист, народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, Герой Социалистического Труда АРКАДИЙ РАЙКИН.

 

"Живеьм" я впервые увидел Райкина на творческом вечере Майи Плисецкой в одна тысяча девятьсот страшно подумать каком далеком году. Он пришел тогда в Дом актера с женой, чтобы поздравить прославленную балерину. Говорил очень умно, проникновенно, а, главное, в отличие от других выступающих, очень кратко. Словом, не "тянул одеяло" на собственную персону - тактичность, которая была свойственна не очень многим известным деятелям той еще, советской культуры.

Даже автографы осаждавшим его экзальтированным девушкам подписывал... Плисецкой. Чем, признаться, меня и покорил, а заодно и подвинул на смелость, в иных обстоятельствах вряд ли для меня тогда возможную. Короче, я подошел за кулисами к Райкину, держащему в руке бокал шампанского, и очень так напрямик сказал, тщательно скрывая волнение:

- Аркадий Исаакович, мне бы хотелось взять у вас интервью.

- Да? - Искренне удивился он.

Глухим эхом я повторил его "да" и с поникшим чувством стал ожидать вежливого или наоборот категоричного отказа, что сути все равно бы не поменяло. Однако метр назвал телефон своей московской квартиры и на следующий день я стоял возле её дверей поистине с королевской точностью, которую битых полчаса регулировал, расхаживая взад-вперед по бывшей улице имени Буревестника пролетарской революции.

Открыл мне сам Аркадий Исаакович, и при его виде я второй раз за истекшие сутки испытал жутчайшее чувство досады. Дело в том, что артист был при полном вечернем параде: белоснежная, накрахмаленная рубашка, галстук в еле заметную крапинку, тёмно-малиновый пуловер, светлый пиджак в мелкую клеточку и темные брюки, отутюженные до такой степени, что муха, налетев на одну из стрелок, рисковала располовиниться. На ногах, правда, красовались домашние, изрядно поношенные шлепанцы. Ну так это значило лишь то, что мне уделится минут десять, если повезет - пятнадцать, после чего Райкин сменит тапочки на лакированные туфли и поминай его как звали. И удивляться тут нечему, в кои времена он появляется в столице.

Вы будете смеяться, читатель, и, конечно, не поверите, но просидел я у Аркадия Исааковича четыре с половиной часа! И даже чай с ним попил. А теперь уж и вовсе читайте невероятное: артист, оказалось, оделся так специально для встречи со мной, по тому времени начинающим военным газетчиком, старшим лейтенантом! И вечер он полностью освободил для нашей беседы. И у меня есть свидетели: Константин Райкин, Авангард Васильев плюс еще две пожилые женщины, имён которых, увы, не знаю.

Ах, какое огромное, не вмещающееся в грудной клетке, чувство удовольствия я испытал от общения с прославленным корифеем эстрады - это даже невозможно вам описать! Он ведь ни йотой, ни малейшим нюансом не дал понять своего невообразимого превосходства передо мной. Так обстоятельно и так вдумчиво, выверено отвечал на вопросы, словно бы не мне, а ему позарез было необходимо именно это конкретное интервью. Наповал, впрочем, он сразил меня не только этим. Спустя какое-то время, сказал:

- Вот никогда никому не показывал своих наград, а для вас, военного человека, сделаю исключение.

Пошел в другую комнату и вынес оттуда достаточно объемную, красиво отделанную шкатулку. В ней, в совершенно трогательном беспорядке, помещались государственные ордена и медали, ведомственные значки и юбилейные знаки, зарубежные награды. Насчитал я их более тридцати. Но что самое удивительное: Аркадий Исаакович с равной степенью подробностей рассказывал о времени и поводе получения тех же трех орденов Красного Знамени и какого-нибудь значка пограничника. То есть вес и значимость наград его совершенно не волновали, однако события, стоящие за ними артист, как оказалось, чтил и живо помнил.

Сказать откровенно, за свою весьма приличную журналистскую практику мне посчастливилось беседовать со многими прославленными деятелями культуры, но такого внимания к своей скромной персоне, пожалуй, и не упомню. Может быть, еще Майя Плисецкая так же чутко и внимательно ко мне относилась. И скажите после этого, что великого человека нельзя распознать по поступку, как по капле определить морские воды. А Райкин был велик, что бы мы теперь о нем ни писали и ни вспоминали.

Более того: в тех конкретно-исторических условиях существования советской эстрады его так никто и не превзошел. И вряд ли превзойдет в будущем, потому что для этого потребовалась бы снова советская власть, а она уже вряд ли вернется. Это был воистину гениальный советский сатирик, блестящий мастер разговорного эстрадного жанра, миниатюры. Все его плюсы и минусы проистекали именно из этого определяющего обстоятельства.

"Я считал и считаю актерскую профессию важнейшим родом общественной деятельности. К себе отношу это втройне. Ведь если сегодня не сказать о насущных проблемах нашей жизни, то когда же о них говорить? И если я не скажу о них, кто это сделает за меня? Вот, по-моему, главная заповедь советского сатирика, призванного помогать партии в строительстве нового общества, в той перестройке, которой живет наша страна".

Даже притом, что эти слова, наверняка, вложены в уста сатирика ушлым партийным борзописцем, он их подписал с легким сердцем и чистой душой, будучи глубоко убежденным: именно так в этой стране надо жить и творить. По-иному - невозможно. В этом тоже проявлялась райкинская гениальность. По степени виртуозной, фантастической приспособляемости, амбивалентности и толерантности к системе он не знал себе равных, при том, что девяносто девять и девять десятых остальных деятелей советской культуры тоже особой оппозиционностью к режиму не страдали.

Однако согласитесь: одно дело демонстрировать лояльность к власть предержащим певцу, драматическому актеру, художнику, композитору, да тем же поэтам и прозаикам и совсем иное - эстрадному сатирику, хлеб и вода которого - "бичевание всяческих недостатков". Система же на дух не переносила любой, даже самой безобидной и опосредованной критики самое себя, как сейчас её не переносят те же украинские хунтята, главная жизненная забота которых сохранение власти.

А Райкин всю долгую творческую жизнь ходил как бы по лезвию бритвы, "морально разоружал, уничтожал бюрократов, мещан, лентяев, грубиянов, невежд". И был при этом зацелован, заласкан партийными и государственными бонзами до такой степени, как, наверное, ни один другой советский артист. Он получил звание Героя Социалистического Труда, звание народного артиста СССР, звание лауреата Ленинской премии, имел две квартиры: в Москве и Ленинграда, даже прописан был сразу в двух столицах, чего не удостаивались даже члены Политбюро. Поразительный феномен!

Разумеется, воспроизвести в коротком очерке такую личность даже теоретически невозможно. В чем я, разумеется, не обольщаюсь. Тем более, что и в толстых специальных монографиях, и в книгах популярных, в газетных, журнальных статьях, в кино и на телевидении, даже в его собственных воспоминаниях это тоже сделано весьма и весьма фрагментарно, конъюнктурно и поверхностно.

Серьезный анализ личности и творчества Райкина еще впереди: большое всегда видится на расстоянии. Поэтому выскажу всего лишь несколько собственных, не бесспорных соображений о феномене Райкина. Итак, он прежде всего был, как это кому-то ни покажется странным, даже нелепым,- очень хитроумным человеком, этаким мудрым артистом-змием. Наверное, еще в молодости, в 1939 году, став лауреатом Всесоюзного конкурса артистов эстрады,

Аркадий Исаакович понял, что обладает талантом. Взрастить его, взлелеять в данном конкретном обществе можно было и нужно, но только при одном условии: если не перепоручать этих забот никому, кроме самого себя. Чем с успехом, достойным искреннего восхищения, всю жизнь и занимался, не отвлекаясь ни на какие суетные мелочи.
Никто, например, включая и сына, не может похвастаться тем, что Райкин его учил, патронировал и помогал всячески, чем, признаемся, с разным успехом, но занимались практически все более-менее известные артисты, художники, писатели, композиторы и тому подобные интеллигенты. Райкина в этом смысле упрекнуть нельзя. Почти все, кто называет себя учениками сатирика, лукавят.

Им просто посчастливилось какое-то время работать на мэтра. Рядом с ним. Не более того. Но когда очень талантливые индивиды твердо становились "на крыло", Аркадий Исаакович, как кукушонок, выбрасывающий яйца из гнезда, (и великая глупость осуждать этот птичий инстинкт!) непременно от них избавлялся. Играть на его собственном теннисном корте с ним партию на равных никогда и никому не позволялось. Подавать мячики - пожалуйста, да и то не очень привлекая внимания публики.

И опять-таки, порицать за это Райкина нельзя, потому что таков был способ существования его уникального дарования, которое не подлежало ни дроблению, ни, тем более, разбазариванию, да распылению. Прежде всего поэтому Аркадий Исаакович был в театре и художественным руководителем, и главным режиссером, и ведущим артистом. И, слава Богу, что был!

Очень рано, далее, Райкин разобрался в архитектонике тоталитарного общества, в хитросплетениях идеологического механизма, с помощью которого приводилась в движение государственная машина и максимально использовал эти свои познания. Практически каждую свою новую программу он "пробивал" не как все остальные: снизу вверх, а наоборот, что всегда приносило поразительный эффект и в, конечном итоге, забойно работало на упрочение и без того не хилого авторитета сатирика. Причем, сам он редко боролся против свинцово-безголовой идеологической цензуры. Зато очень умело, если не сказать искусно, сталкивал лбами своих сторонников и противников.

Например, одиозный заведующий отделом культуры ЦК КПСС В.Ф.Шауро называл Райкина чуть ли не антисоветчиком, а главный редактор в то время газеты "Правда" (впоследствии и член Политбюро) М.В.Зимянин искренне советовал артисту не обращать внимания на всякие обвинения и держать "хвост морковкой".

На фоне нынешнего разгула вседозволенности и безбрежной гласности, кто-то и в данном таланте Райкина усмотрит ущербность. Мы же мастера мнить себя стратегами, даже не видя боя со стороны, а только читая старые боевые сводки. А сатирику же в избранном им сложнейшем жанре приходилось и жить с волками, и выть по-волчьи. И альтернатив на сей счет для него не существовало.

"Сатирик - профессия, требующая особого мужества. Мы всегда на передовой, в войне с теми, кто становится объектом нашего внимания, и кто узнает себя в том или ином персонаже, и кто боится признать себя таковым и быть узнанным другими, а потому всеми силами и средствами старается умерить наш критический пыл. Сорок семь лет существует театр, которым я руковожу, и все годы каждый выход на сцену - риск, опасность получить "пулю в спину" и как последствия тяжелого ранения - инфаркт".

Если снять напыщенность тогдашней терминологии, то в остатке мы все равно получим ситуацию, почти реальную, во всяком случае не такую простую, как она кажется кое-кому с нынешней кочки. Включая и райкинскую снежную седину и его инфаркты, которые отдельными недоброжелателями ставились под сомнение. Точнее, не сами сердечные приступы, а их численность.

"Аркадий Райкин - скучный, но, видимо, добрый человек, и поэтому у него было сто инфарктов,- это цитата из книги В.Вадимова "Высоцкий и другие".- Ну, не сто, так девяносто девять. Как только на уровне ленинградского обкома "рубят" ему новую смешную шутку - инфаркт, в крайнем случае - микро. И сразу по всей стране шум и гам.

Наверху пугаются народных волнений и шутку разрешают. Наверху рассуждают примерно так: чем революцию получить, пусть уж лучше нас покритикует. И он критикует... аж начальников третьего ранга, а не дворников, как вся остальная советская сатира".
Но даже приняв за истинность подобное утверждение, нельзя отрицать того бесспорного факта, что все-таки "пробивал" сердцем сатирик свои шутки, на что никто по тем временам был неспособен. И, может быть, прежде всего, поэтому подхватывалось в народе "бу-у-зделанно!", "в греческом зале", «айн унд цвнциг фир унд зигцик»", "в задних рядах тоже интересуются". И поэтому люди говорили: "Райкина на вас нет". То есть, я сейчас о профессионализме высочайшей пробы, о той степени тотальной самоотдачи, которыми, конечно же, владел Райкин, любя при этом и искусство в себе и себя в искусстве. И неизвестно чего больше.

А что касается числа инфарктов, то какая, в сущности, разница, если из ста всамделишными были только три, а четвертый - летальный. Право слово, стоит ли нам в этом случае заниматься подобной корыстолюбивой арифметикой. Хотя с другой стороны понять некоторых завистников Райкина можно. Им обидно, что в те благодатные времена не сумели столь полно и всеобъемлюще попользоваться содержимым бездонной тоталитарной кормушки. Ну так, братцы, социализм он тем и славился, что каждому воздавал по его способностям. У Райкина-то были выдающиеся, уникальные способности. Чего же нам теперь на зеркала пенять...

Во всех бесчисленных воспоминаниях и рассуждениях о Райкине он предстает перед нами исключительно тихим, скромным, почти что застенчивым человеком. На самом деле эти качества - лишь одно из проявлений его удивительного дуализма в жизни и в творчестве. Ибо на самом-то деле артист являл собой клокочущий, только не взрывающийся в быту вулкан. (На сцене - да!) Или взрывающийся крайне редко. (Говорят, что мог съездить по физиономии лица особенно нерадивому или строптивому подчиненному). Другими словами Райкин был как бы двуликим Янусом: на людях - один, для своего внутреннего мировоззрения - иной.

Еще интереснее, если так можно выразиться, философская, ментальная раздвоенность личности Райкина. Совсем недавно я с удивлением вдруг узнал, что: "Еврейской культурой он увлечен был всегда. Отец вырос в патриархальной семье, где соблюдались все древние традиции. Хотя меня воспитывал как-то вне этого...".

Здесь у артисты проступают как бы уже три лика. Согласитесь, воспевать и защищать в качестве партийного сподручного социалистические ценности, втуне исповедуя еврейские патриархальные, воспитывая при этом сына "как-то вне этого" - высочайшая, запредельная степень духовного конформизма.

Опять-таки, ни судьей здесь, ни адвокатом никому из нас быть не пристало, потому что мы судим да рядим извне тех, конкретно-исторических событий, а Райкин жил и творил внутри их. Но с учетом даже этих запоздалых сведений о его жизни, как-то по иному воспринимаешь ту знаменитую байку, которая имела довольно долгое и стойкое хождение в народе. Многие тогда были убеждены, что знаменитый сатирик отправил в Израиль гроб с останками матери, вложив туда специально изготовленные золотые слитки!

Бред и чушь собачья, что тут скажешь. С другой стороны, сколько же душевных сил и нервов пришлось потратить Аркадию Исааковичу с женой для того, чтобы хотя бы нейтрализовать эту инсинуацию. Они даже собирались обращаться в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС, к самому А.Я.Пельше за помощью, так достала их злостная сплетня. Но если вспомнить, что ничего в мире не проходит бесследно и все в нем непостижимым для нашего слабого ума образом взаимосвязано, то не приблизимся ли мы и к пониманию того, почему вдруг народ так жестоко казнил своего кумира столь жутки подозрением, чего не проделывал ни с кем иным ни до ни после? Не явилось ли это спонтанной платой Райкина за вынужденное раздвоение его личности? Ей-богу не знаю...

Закончить небесспорные заметки о великом сатирике хотелось бы его мудрым и красноречивым ответом на мой вопрос: "Аркадий Исаакович, если бы снова 1938 год, потом - война, снова длинный и не всегда, увы, усеянный розами путь самоутверждения, что бы вы изменили в своей жизни?

- Смею сказать, что мой творческий путь неотделим от судеб страны, народа. Я счастлив этим. Стало быть, ничего в жизни не менял бы. Единственное, что не хотелось бы переживать вновь, так это войну. Столь страшное испытание, выпавшее на нашу долю, никогда не должно повториться. Об этом особенно важно помнить теперь, когда средства разрушения достигли такой чудовищной силы.

Здесь не могу не вспомнить известную сказку о семи козлятах и волке. Идет по лесу волк - зубами щелк. Навстречу ему - семь козлят и все такие милые, симпатичные. Волк страшно обрадовался этой встрече и говорит шести козлятам: «Козлятушки-ребятушки, вам не страшно так поздно гулять?» - «Немножко»,- ответили пять козлят. "Действительно, вот так вам вчетвером не страшно?" - "Страшно",- ответили трое козлят. "А вы пойте. Песенки знаете? А ну оба - дуэтом: жил-был у бабушки серенький козлик, ну, запевай ты, мой единственный, иди ко мне поближе, я плохо слышу. А худой какой! Как начинается песенка?" - "Жил-был..." - "Это точно, жил-был, хорошая песенка",- и волк, кряхтя, улегся под деревом с чистой совестью спать. Да, с чистой. Это же волк. Что вы от него хотите?! У него же не дом, а логово, и порядки у него волчьи. Другое дело наши, человеческие повадки. У нас же столько накоплено друг против друга оружия, что мы можем уничтожить планету пятнадцать раз. Осталось только решить один вопрос: кто ее хотя бы однажды восстановит?

У меня в монологе из последнего спектакля "Мир дому твоему" этот гамлетовский вопрос обращен ко всем людям и его, я думаю, поймут зрители и в Москве, и в Нью-Йорке. Мир дому твоему, человек, в какой бы части нашего дома ты ни проживал. Дом - это вся наша планета. Каждый здравомыслящий человек поймет, что добром дело не кончится, если мы не повернем мозги в эту сторону. Но сегодня уже недостаточно только разговаривать о том, что воевать друг с другом бессмысленно. Нужно очень активное противодействие...

Не поленитесь, дорогой читатель, и еще раз перечитайте хотя бы последние фразы великого Райкина. По-моему, в высшей степени актуально звучат они для нас, ныне живущих.

Михаил Захарчук

Фото с сайта wday.ru             go2kino.ru               



Другие новости


Михаил Захарчук: Если при Образцове заговаривали о женском футболе, баскетболе, боксе,- прямо-таки выходил из себя.
Михаил Захарчук: Года смерти у настоящих поэтов нет. Роберт Рождественский
 Михаил Захарчук: Великий комик Сергей Филиппов всю жизнь хотел сыграть положительную трагическую роль

Новости портала Я РУССКИЙ