Александр Палладин. Куба, моя любовь. Сослуживцы

Александр Палладин. Куба, моя любовь. Сослуживцы

21/06/2019 00:02

Александр Палладин для NEWS.AP-PA.RU Среди трёх десятков студентов, в июне 1964 года прилетевших на Кубу работать переводчиками с советскими военными специалистами, было несколько моих давних знакомых

.

С Володей Давыдовым (крайний справа на снимке № 1) четырьмя годами раньше мы вместе окончили знаменитую английскую спецшколу в Сокольниках, после которой я поступил в московский инъяз, а он — в МГУ, на экономический факультет, где стал специализироваться на Латинской Америке. Он ей остался верен на всю жизнь и в 1995 году возглавил Институт Латинской Америки Российской академии наук.

На Кубе наша группа проработала ровно год, и всё это время моими добрыми наставниками были однокашники по инъязу Жоз Манасарьян и Андрей Дмитриев. Оба были на два года старше меня и на Острове свободы стажировались уже во второй раз. (В те годы многие студенты нашего вуза по окончании третьего курса уезжали в длительные загранкомандировки, и были такие, кто инъяз окончивал через восемь-девять лет после поступления).

Манасарьяна (слева на снимке № 2) кубинцы принимали за своего не только из-за его внешности и свободного владения местной разновидностью испанского языка, но и из-за лёгкого, весёлого нрава. Жоз (уменьшительное от Овсеп) рос без отца и в Москве жил с матерью-медсестрой. По возвращении с Кубы он пригласил меня к ним домой, где я впервые в жизни попробовал долма. Пока я уплетал за обе щеки блюда армянской кухни, Жоз беззлобно подтрунивал над своей мамой:

«В следующий раз привезу с Кубы чучело крокодила». «Бог с тобой, Жозик! — всплеснула руками Ашхен Вагановна. — Где же мы его разместим в нашей-то комнатушке?!». (Манасарьяны жили в коммунальной квартире). «На стену повесим!» — невозмутимо ответил Жоз, взволновав мать ещё пуще. «Где же ты видел, чтоб крокодилы ползали по стене?» — долго не могла успокоиться та.  

Без отца рос и Андрей Дмитриев (второй слева на снимке № 1). Сиротой он стал на четвёртом месяце жизни, когда в самом начале Великой Отечественной его родитель, голубоглазый русский красавец, сгорел в своём танке. С тех пор Андрея воспитывала близкая подруга моей мамы Зоя Алексеевна. Она была осетинкой, и единственный её сын пошёл в неё, став жгучим брюнетом. Перенял от матери он и такие черты, как усидчивость, целеустремлённость и талант к языкам. Зоя Алексеевна лет в 40 решила вдруг выучить немецкий, да так преуспела, что мой отец, работавший в Гослитиздате и знавший её нелёгкое материальное положение, пару раз давал ей литературные тексты для перевода.

Андрей же, окончив инъяз, в начале 1970-х попал на работу в ООН, где вскоре возглавил группу переводчиков-синхронистов с испанского языка. А десять лет спустя, перейдя в МИД и освоив, в придачу к английскому и французскому, португальский, он поехал в Бразилию советником посольства СССР. В 1995 году Андрей возглавил посольство РФ в Никарагуа, а ещё через 5 лет вернулся на Кубу в ранге Чрезвычайного и полномочного посла. К великому сожалению, в 2013 году после тяжёлой, продолжительной болезни он скончался на третий день после того, как отметил своё 72-летие.

С Андреем мы были знакомы с детства, и в 1961 году он сыграл судьбоносную роль в моей жизни, посоветовав по его примеру поступить в столичный инъяз на испанское отделение переводческого факультета: «После английской спецшколы учить в нашем вузе английский тебе смысла нет — первые два года, пока не начнут преподавать теорию и практику перевода, будешь только штаны протирать. А на испанском отделении выучишь новый язык, на который сейчас большой спрос…».

Но, как говорится, дружба дружбой, а служба — службой. На Кубе большую часть времени я проводил с теми, кому призван был помогать обучать кубинских hombres-ranas (боевых пловцов). Нашу группу asesores sovieticos возглавлял двойной тёзка Горького — капитан-лейтенант Алексей Максимович. В его подчинении были полковник медицинской службы Константин Иванович и двое старшин срочной службы — Слава Карачевцев по кличке Большой (справа на снимке № 3) и Володя Савченко (слева на том же фото) по прозвищу Цыган (с ударением на первом слоге). Первый на Кубу попал с Балтийского флота, а второй — с Черноморского.

У меня, да и у многих других из нас, кто жил в гаванском районе Коли (там обитала основная часть советских военных специалистов, работавших в кубинской столице и её пригородах), оба вызывали искреннее уважение. Парни немногословные, внешне невозмутимые, своей статью и поведением они производили впечатление исконно русских богатырей.

Запомнился рассказ Славы Большого о командире части, где он служил на Балтфлоте: «Ветеран Великой Отечественной, он воевал на Малой земле. Слов на ветер не бросал, голос никогда не повышал. Вызовет провинившегося на ковёр, молча смерит взглядом исподлобья и только процедит негромко сквозь зубы презрительное: “Разгильдяй!” (в оригинале у Славы прозвучало созвучное, но непотребное слово — Авт.). Бывало, некоторые падали ниц, растирая рукавом слёзы раскаяния — так мы обожали своего командира».

Наша группа входила в состав подразделения, которое включало в себя ещё и специалистов по воздушному десантированию (один из них имел на своём счету более 2 тысяч прыжков с парашютом) и радиосвязи. Руководил же всеми нами полковник Фёдор Васильевич Дрёмов —военный интеллигент высшей пробы, ровесник моего отца, во время войны служивший во фронтовой разведке и награждённый орденами Красной звезды и Отечественной войны I и II степеней. К нам с Володей и Славой он относился по-отечески и однажды вечером пригласил в свой особняк, где поразил недюжинным талантом живописца, показав несколько кубинских пейзажей своей кисти.

А ещё Фёдор Васильевич преподал мне урок на всю жизнь. На работу в пригород Гаваны, где располагалась «наша» часть, я ездил с рабочей тетрадкой, куда записывал испанские термины, касавшиеся снаряжения боевых пловцов. Утром часов в семь мы все просыпались, наскоро приводили себя в порядок и отправлялись в общую столовую завтракать, чтобы к восьми разъехаться по местам службы. Через пару-тройку недель после прилёта на Кубу я, как обычно, зашёл в столовую, положил тетрадку подле себя на скамейку, наскоро перекусил и вслед за Цыганом и Большим устремился к «Козлу» — «русскому джипу», которым нас возили в нашу часть. («Козлом» ГАЗ-69 прозвали за манеру подпрыгивать на каждом ухабе). 

Около девяти мы были на месте, и Алексей Максимович предупредил: «Через полчаса проведём занятие по изолирующему дыхательному аппарату, приготовься переводить». Накануне я перевёл описание этого устройства и занёс его в ту самую тетрадь. Хватился её, и тут меня прошиб пот, но не от тропической духоты, а от осознания того, что оставил материалы секретного свойства в столовой.

Бледный, на ватных ногах подхожу к Алексею Максимовичу и говорю: так, мол, и так. Тот смерил меня испепеляющим взглядом, но ничего не сказал и скрылся в кабинете командира части Родригеса. Через несколько минут вернулся, снова окинул меня уничтожающим взглядом и процедил: «На твоё счастье кубинка-подавальщица, заметив брошенную тобой тетрадь, передала её нашему дежурному, иначе не сносить бы тебе головы... Пошли на занятие! Терминологию помнишь?».

На следующее утро у входа в столовую меня поджидал Фёдор Васильевич — высокий, статный, до синевы выбрит и, как тогда было модно, слегка попахивает «Шипром». Я приготовился услышать что-нибудь вроде «Разгильдяй!», но Дрёмов неожиданно просто сказал:

— Вы правильно сделали, что не побоялись сами признаться в беспечности и халатности! Надеюсь, такое больше не повторится…

Фото из личного архива.  

Начало здесь:

http://news.ap-pa.ru/news/i5695-aleksandr-palladin-kuba-moya-lyubov.html

АЛЕКСАНДР ПАЛЛАДИН.



Другие новости


Александр Палладин. Одним миром мазанные. Андрей Бандера и Любовь Соболь
Александр Палладин. Под звёздно-полосатым плащом-невидимкой (часть 4-я).
   Александр Палладин. Два билета на вечерний сеанс, или Один из грехов моей молодости

Новости портала Я РУССКИЙ