Михаил Захарчук: Года смерти у настоящих поэтов нет. Роберт Рождественский

Михаил Захарчук: Года смерти у настоящих поэтов нет. Роберт Рождественский

30/06/2019 01:33

Михаил Захарчук, NEWS.AP-PA.RU «Дальше всех, я думаю, Роберт пойдет. Рождественский. Не слышали? Есть в нем какая-то сила, дух бунтарский…». (Валентин Черных, сценарий фильма «Москва слезам не верит»)

 

 

В эти дни исполнилось 87 лет со дня рождения большого советского поэта Роберта Рождественского


В период своего сумасшедшего «перестроечного расцвета», а именно, 28 февраля 1987 года журнал "Огонёк" под шапкой «Тридцать лет спустя…» дал на обложке квартет поэтов-шестидесятников: Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Булат Окуджава и Роберт Рождественский.

Иезуит и идеологический перевёртыш Коротич, по-местечковому горделиво кичившийся, что у Ленина, дескать, была «Искра», а у Горбачёва – «Огонёк»,- ничего просто так в своём издании не делал. В данном случае он выстроил известных всей стране поэтов по собственному ранжиру, поставив Рождественского, как бы на последнее место. Это притом, что по жизни они дружили.

Однако будь Коротича и таких как он «иудушек» воля, Роберт Иванович вообще никогда бы и не появился в «Огоньке». А ещё лучше - в литературе и поэзии. Всем так называемым «внутренним» и откровенным советским диссидентам, всем идеологическим ренегатам и перебежчикам, которые два писали, три в уме держали, а фигу - в кармане прятали до тех пор, покуда не разрешили поносить «власть рабочих и крестьян»,- всем им исполин Рождественский всегда торчал огромной костью в горле.

Они все как один искренне не понимали: как это можно столь талантливо и беззаветно воспевать социалистические идеалы и ценности? Им всем и всегда казалось, что этот недюжинный поэт куплен советской властью с потрохами, но эту «куплю-продажу» хитро и тщательно скрывают обе стороны.

Меж тем Роберт Иванович Рождественский (Роберт Станиславович Петкевич) всегда был честен перед своим народом и своей страной, перед самим собой и перед собственной Музой. И уже навеки останется самым чистым, самым честным, самым светлым и патриотическим советским поэтом. Он даже лучше, стержневее и крепче Маяковского. Базовые, основополагающие императивы и нравственные ценности той, ушедшей в небытие общественной системы воспевали тысячи, десятки тысяч мастеров художественного слова, но никто из них не достиг таких вершин потрясающей искренности и реалистической правдивости, как Рождественский.

«У каждого мгновенья – свой резон». Поэтому и сегодня, в день его рождения есть высокий резон и глубокий смысл вспомнить потрясающую биографию и уникальное творчество, намертво соединённые в поэте, спаянное тем бесконечно трудным, но и запредельно романтическим временем, которое, как и жизнь человеческая, никогда уже не повторится.

Мальчик на свет появился в большом селе Косиха Западносибирского, ныне Алтайского края от поляка отца и матери русской. Станислав Никодимович Петкевич работал в ОГПУ-НКВД. Развёлся с первой женой, когда их сынишке (назван в честь Эйхе) пошёл пятый годик. Погиб, командуя взводом отдельного сапёрного батальона 123-й стрелковой дивизии в Латвии зимой 1945 года. Там же и похоронен. Мать, Вера Павловна Фёдорова до войны работала директором сельской школы. Одновременно училась в медицинском институте. С началом войны получила диплом и была призвана на фронт. Роберт жил с бабушкой в Омске. 

«Я ребёнком узнал холод, голод, ожесточённость беспросветных очередей. Хлебнул всякого лиха под завязку. Может быть, потому сердце моё слишком рьяно откликалось на малейшее участие, человеческую доброту. А мне это засчитывалось, как социальный восторг. Хочешь знать, я трижды «бегал на фронт». Дважды патрули отлавливали меня на вокзале, один раз с товарняка сняли».

Первая публикация Роберта - стихотворение «С винтовкой мой папа уходит в поход…» появилось в «Омской правде», 8 июля 1941 года. После смерти бабушки, мальчик живёт у родственников. На какое-то время мать оформляет его сыном полка. Потом он попадает в Даниловский детдом. С 1943 года учится в Московском военно-музыкальном училище на Таганке. 

«Третье Музыкальное, помнишь ты или нет – худого и заикающегося курсанта двенадцати лет?»

В год Победы Вера Павловна выходит замуж за однополчанина, офицера Ивана Ивановича Рождественского. Добрый и мудрый отчим его усыновляет. Начинаются бесконечные переезды по воинским гарнизонам. 

«Я как-то сел и подсчитал. Оказалось, что мне довелось поменять место жительства сорок три раза. Только с отцом и матерью мы сменили семь гарнизонов. Если в народе говорится, что два переезда – один пожар, то представляешь, сколько же я их потушил за свою жизнь?!» 

В 1950 году в петрозаводском журнале «На рубеже» появляются первые взрослые публикации стихов Роберта Рождественского. В этом же году он безуспешно штурмует Литературный институт им. М.Горького. Год учится на историко-филологическом отделении Петрозаводского государственного университета. Со второй попытки Литинститут покоряется «комсомольцу, спортсмену и просто красавцу».

Роберт на самом деле очень серьёзно занимался различными видами спорта. Несколько лет играл за сборную республики по баскетболу. И у девушек пользовался завидным авторитетом. А ещё Карелия запомнилась ему на всю жизнь тем, что в 1955 там вышёл его первый сборник «Флаги весны». Через год Роберт заканчивает Литинститут и пишет поэму «Моя любовь», принесшую ему всесоюзную известность. В это же время (плюс минус пару-тройку лет) в советской литературе появляются Е.Евтушенко, А.Вознесенский, Б.Ахмадулина, В.Аксёнов, Р.Казакова, Г.Поженян, Б.Слуцкий, В.Соколов.

Общепринято полагать, что все они дружили, являя собой некое поэтическое братство, в которое потом влился ещё и Б.Окуджава. Мягко говоря, это далеко не так. Пару штрихов в подтверждение сказанного. Как-то Роберт Иванович месяц дрейфовал на льдине. Написал книжку стихов «Северный полюс-6». Евтушенко её так «отрецензировал»: «Ты – ударник при джазе ЦК комсомола. Ты вообще не умеешь писать. У меня сложилось такое впечатление, что ни Гоголя, ни Пушкина, ни Лермонтова с Некрасовым ты в глаза не видел».

Рождественский, искренне полагая Евтушенко поэтическим авторитетом, даже запил с горя. А Назим Хикмет (турецкий поэт, живший в СССР) спокойно разрулил ситуацию. Женя, сказал, кукушонок, выбрасывающий яйца из чужого гнезда. Он элементарно хочет избавиться от сильного соперника и внушает тому поэтическую импотенцию. В другой раз Евтушенко натурально, если не скабрезно, оклеветал девушку Аллу Кирееву, на которой Рождественский собирался жениться.

К счастью, инсинуация не сработала. Крепко полюбившие другу друга молодые скрепились узами Гименея, ещё на студенческой скамье. (Киреева тоже закончила Литинститут). И счастливо прожили более четырёх десятков лет вместе.

«Жена, как и Муза у меня одна. Ни ту, ни другую никогда не возникало желания сменить». 

«Сорок долгих лет, И мгновенных лет,/ Ты – моя судьба,/ Мой всегдашний свет./ Есть в душе твоей/ Вечность высоты./ В мире и во мне/ Существуешь ты!/ Так что без тебя/ (знай наверняка)/ Я бы не прожил/ Этих сорока».

Много лет спустя, Евтушенко, правда, извинился перед супругами Рождественскими за свою подлость. Сказал, что допустил её из-за зависти к их счастью. Оно и впрямь человеку, потерявшему счёт своим жёнам, трудно понять однолюба. А Рождественский был однолюбом и в жизни семейной, и в общественной, и в политической, и в нравственной, и в какой угодно иной.

Великий актёр Ростислав Плятт назвал его «одним из самых порядочных людей своего времени». Такая «косность» не могла не раздражать тех, кто сегодня заливается соловьём, завтра чирикает, а послезавтра каркает. Через эту свою определяющую доминанту – верности и порядочности - Роберт Иванович и из жизни ушёл, когда в тартарары полетели его идеалы. А вовсе не потому, что неизлечимо болел.

Душевный и цельный человек, он не мог в мановение ока превратиться из коммуниста в либерала, из атеиста в православного, осеняющего себя крестным знаменем перед телекамерами. Поэтому и покинул сей бренный мир, когда вдруг понял: всё, чему служил, требует переоценки. А «инвентаризировать» дело всей жизни, не для крепких натур. Для них это всё равно, что и перечёркивать жизнь. И он не стал этого предпринимать. Хотя поначалу искренне поверил в так называемую перестройку. Но скорое отрезвление и разочарование окончательно его сгубило. Впрочем, я забежал вперёд.

Слава пришла к Рождественскому рано. А с ней и положенные по тому времени блага. Но «капризная дама почёта» не ушиба поэта ни на йоту. Он не любил того, что нынче мы называем тусовками. Всегда избегал «разговоров по душам». Жил и творил в своём выстраданном мире. Скажем, Роберт Иванович занял после Бориса Полевого место члена Европейского сообщества писателей. Потом его коллеги избрали ещё и вице-президентом уважаемой мировой ассоциации. В смысле материальных благ, статусного положения и всегдашней возможности ездить «за бугор», это место «по весу» уступало разве что секретарю ЦК КПСС.

Можно было ничего не делать, ничего не писать, а только представлять «страну советов» и купаться, как сыру в масле. Меж тем, Рождественский никогда не указывал этой свой общественной должности даже в анкетах.

Что такое пиар и самопиар, в которых несказанно преуспели те же Евтушенко и Вознесенский, Роберт Иванович, по-моему, вообще понятия не имел. Когда ему в конце семидесятых предложили вести телепередачу «Документальный экран», поэт искренне рассмеялся: «Я же безбожно заикаюсь, ребята!» А передача в итоге стала вершиной гражданской телепублицистики. Что это такое нынешнее поколение уже знать не знает и ведать не ведает.

Или другой «убойный» пример. Считается хрестоматийным фактом, что Хрущёв собрал писателей, дабы поругать Вознесенского. Сам Андрей Андреевич к такой версии и больше всех приложил руку. Меж тем, гнев Никиты Сергеевича как раз первым на себя принял Роберт Иванович, которому «Персек» заорал в микрофон: «А вам, товарищ Рождественский тоже пора становиться под знамёна ваших отцов!» Когда на эту «нестыковку» друзья обращали внимание Роберта Ивановича, он искренне удивлялся: «Ну что вы, ребята! Неужели же мне хвастаться тем, что на меня Хрущёв орал? Это даже неприлично».

«Мне порой кажется, что я взял чужой билет на поезд известности и славы». 

Полагаю, меня поймут читатели, если расскажу о собственных встречах с Робертом Ивановичем. У нас был общий приятель – душевный и весёлый человек контр-адмирал Павлов Александр Александрович. Поэт и моряк учились в военно-музыкальном училище. А я помог Павлову устроить его сына Женю во Львовское политическое училище на факультет журналистики, который и сам заканчивал. Вместе мы изредка сиживали в питейных заведениях столичных творческих домов. Не сказать, чтобы поэт был любителем «этого дела», но застолье ценить умел – это многие подтвердят.

«Если честно говорить, то я всегда с большим подозрением относился к людям здоровым, но не пьющим. Такой во мне, если угодно, пережиток сидит с молодости. Здесь я с Горьким солидарен, который утверждал: «Кто не пьет, или слаб, или болен, или очень большой подлец». Иное дело, если занимаешься большим спортом. Там надо держать форму. Вот ты не поверишь, но когда я в Карелии профессионально играл в баскетбол,- месяцами даже губы спиртным не смачивал. Сейчас могу себе позволить расслабиться. Да и не такое уж это зло - выпивка. Курение куда хуже, но не могу бросить». 

Естественно, что я, в то время корреспондент «Красной звезды», всячески старался направлять наши беседы в нужное для газеты русло. Но это только в идеале с таким интересным человеком можно выдержать тематическую направленность разговора. На самом же деле касались мы саамы различных проблем, говорили «обо всём на свете». Приведу лишь некоторые выдержки из своего блокнота.

«Давно я подметил: русский человек значительно лучше и глубже рассуждает о жизни, чем её проживает. И всегда у нас наготове сетование насчет «сложных времён». Любая моя зарубежная командировка, а поездил я по миру, дай бог каждому из вас, ребята, начинается обычно со встречи с отечественными посольскими работниками. Не было случая, чтобы кто-нибудь из дипломатов не заметил со вздохом: вы приехали в очень сложное для этой страны время. Говорили так в самой сильной мировой державе США и в самом крошечном Люксембурге. Но, братцы, простых времён нет и никогда не существовало на земле! Думаете, сто, двести, триста лет назад было лучше? Как бы не так! Просто мы в тех временах отсутствуем. 

Другая наша застарелая болячка – мы с удивительной лёгкостью выносим приговор минувшим временам. Причём, обжалованию не подлежащий. Взять, к примеру, вторую половину 30-х годов в СССР. Кроме «сталинских репрессий» ничего мы в них не находим. А на самом деле всё обстояло далеко не так однозначно и просто. Люди рождались, учились, любили, негодовали, плакали, смеялись и в том числе ненавидели. Идеи провозглашались справедливые и несправедливые. И разные знамёна вели людей к разным целям. Но так же, как и сегодня, всходило и заходило солнце, менялись времена года, текло время и продолжалась жизнь.

Беда в том, что у нас нет настоящего уважения к предкам. А в том уважении, которое якобы есть, больше демагогии, чем правды. Каждое поколение почему-то рвётся построить «новый мир» на обломках старого. Даже если не «на обломках», то «мешают», «не так думают и делают» лишь предыдущие поколения старших. Прадеды и прапрадеды нам абсолютно никогда не мешают. Это я называю «законом зрительного зала». Здесь тебе тоже мешает лишь впереди сидящий. Он один. А тех, кто сидит перед ним, вроде бы даже, как и не существует».

Тут надо непременно упомянуть о том, что Роберт Иванович имел неизбывную страсть к коллекционированию. Он собирал всё, что так ли иначе связано с Москвой: открытки, векселя, конверты, путеводители, карты, гравюры, картины, книги, различные безделушки. (После смерти поэта его родные, близкие и друзья издали очень приличный каталог «Коллекция поэта», давно ставший библиографическим раритетом). Я же с молодости собираю анекдоты, народные байки и матерные частушки. Рождественский, случалось, живо интересовался моими «новыми поступлениями».

Как-то раз именно о жизни я ему рассказал анекдот. В том смысле, что она у нас очень зебру напоминает: полоса белая, полоса чёрная, белая – черная, белая – чёрная. И - жо…а. Посмеявшись, Роберт Иванович заметил: «Да, жизнь у нас действительно зебрастая». И я с со смешанными чувствами восторга и грусти вдруг ощутил всю неизмеримую разницу между собой и поэтом…

Не только с виду угрюмый, но и в быту обычно серьёзный и сдержанный, Рождественский обладал, тем не менее, великолепным чувством юмора. Выдумщиком и приколистом был неподражаемым. На первую легковую машину Рождественским дал денег известный советский критик Анатолий Бочаров.

Собрав необходимую сумму, Роберт и Алла поехали к друзьям возвращать долг. Сели на кухне выпивать. «Алёнушка (так поэт всегда называл жену, а она его - Робой), отвлеки их». Сам пошёл в комнату. Возвращается - в плавках с приколотыми к ним купюрами и в монисто из купюр. А на полу квартиры теми же бумажками с изображением Ильича выложено: «Спасибо, Толя и Света!»

Купив жене кольцо с бриллиантом, Роберт Иванович выстроил длинную цепочку из записок, по которым его супруга битый час блуждала по квартире, пока не обнаружила подарок во многих завёртках в чемодане. Младшая дочь Рождественских Ксения решила участвовать в конкурсе «Мисс Пресса-92». А есть примета, что в таких случаях конкурсанта следует непременно ругать.

Отец написал дочери «ругалку»: «Ох, как для Ксентеря-какашки/ сочиню я обзывашки./ Проявила Ксенька прыть, вышла в море мелко плыть!/ Ай, ляля ой, люлю!/ Но я ей вот что заявлю:/ Со своей оравой вдали от берегов/ ты потакаешь нравам буржуев и врагов!/ Танцуя до икоты, ты не под наш мотив,/ позоришь теплохода здоровый коллектив!/ Вертя блудливо задом на ихнем сквозняке,/ порочишь ты тем самым культуру эСэНГэ!/ Страна, где мощь ослабла,/ где голод и нужда,/ в КРУИЗ тебя послала! А ты КУДА?!/ Ты не права, участница!/ Настолько не права, что у меня кончаются приличные слова!» 

«Что бы там ни случилось, но я хорошо буду относиться к жизни, которую прожил. Не хочу её ругать и материть за то, что в ней случилось. То, что я делал, я делал всегда честно. У меня никогда не было строчек от лукавого. Как думал и переживал в конкретное время, так и писал, даже в потаённых мыслях не имея желания кому-то или чему-то угождать. Да, сегодня я бы не всё своё написанное стал переиздавать. За последние годы я многое узнал, и многое переосмыслил. Когда листаешь годы, словно страницы книги, начинаешь понимать, что большей частью твоего счастья было счастье неведения.

Осенью 1941 года (это помню точно!) я часто хаживал мимом омской тюрьмы. Рядом с ней жил мой приятель. Казалось бы, что здесь особенного? А между прочим, именно в то время там сидели Туполев, Мясищев и даже Королёв! А я проходил мимо. И ничего не знал. Получается мимо жизни проходил. Потом многое узнал, общаясь со Смеляковым, Домбровским, Шаламовым. Многое переосмыслил. Если человек узнаёт, тем более такое, и не меняется, то кто он? И что же тогда происходит с ним?»

«Ощущение долга должно быть первейшей и главной чертой личности солдата, офицера, вообще служивого человека. Но и просто человек, гражданин страны обязан чтить её, своих родителей, за то, что позволили ему на свет божий явиться. Это и есть долг. Он никогда не может быть оплачен сполна, как говорится, сторицей. Как бы ты ни старался.

Потому, что земля российская наша многострадальная, и родные, и близкие, и друзья, и даже неизвестные тебе люди всегда дают тебе неизмеримо больше, чем ты в состоянии им вернуть. Да, жизнь не может быть кругом благостной и лёгкой. В ней нельзя порхать мотыльком. Но это твоя жизнь, которая единожды тебе выпала, благодаря миллионным стечениям обстоятельств, что и есть, в конце концов, то самое везение. Тебе повезло, и ты просто обязан её прожить, да простится мне тривиальность, достойно, не мельтешить, не размахивать разными словами». 

«Счастье – естественное наше состояние. Это как бы наша норма. Доказательство моей правоты – почти вся мировая поэзия. Ведь человек писал и пишет лишь о том, что его потрясло, удивило, поразило. Человек пишет о том, что необычно. Так вот, чтобы вы, братцы, знали: большинство стихов написано о горе, несчастье, тоске. Стихов о счастье до обидного мало. Их почти нет. Значит, счастье не было чем-то удивительным, чем-то из ряда вон выходящим. И вот мне всегда хотелось писать о счастье».

«Вот ты, Саша говоришь, что твой Женька мало книжек читает и тебя это сильно беспокоит. Понять тебя не сложно. Но ты прав лишь отчасти. Я вот не очень верю, что если человек будет много читать, пусть даже самые умные книжки, то получит иммунитет от ошибок. Ерунда всё это. Как бы чужие мысли банальные или глубоко оригинальные, ни проникали в тебя, всё равно без личного опыта, собственных «заготовок», не выкарабкаться из пропасти, если в неё попал. И ты погиб. Ибо чужая жизнь, постигнутая на диване со страниц беллетристики, учит не дальше порога, когда ты сделаешь первый самостоятельный шаг. Отсюда и мой главный тезис: быть самим собой – всегда рискованно».

«Моему внуку идёт четвёртый год. Посмотрев по телевизору немного программу «Время», он приходит ко мне. «Ну, что,- спрашиваю,- какие там новости?» - «Новости, дед, просто отвратительные». В голосе внука я явственно слышу интонации его отца. «И что будем делать?» Подумав немного, он ответил со вздохом и рассудительно: «Будем рисовать». Подумалось: а мне следует писать.

А вот вам, ребята, надо служить Отечеству, а официанткам выполнять заказы посетителей, а крестьянам пахать, а космонавтам летать. И так далее. Россия обязательно выйдет на широкую дорогу. Она есть и будет навеки. Соберётся с силами, с нервами, с проблемами и сдюжит всё. Прорвётся! Жаль лишь, что в эту пору прекрасную жить не придётся ни мне, ни вам. Прости меня, товарищ Некрасов за коверканье твоих строк. А нам, мужики, пора по домам».

«У настоящих поэтов есть только год рождения. Года смерти у настоящих поэтов нет».

«Считайте, что мы вам приснились, считайте, что не было нас…».

Рождественский настоящий поэт. Даже, если многие его стихи уйдут в небытие по причине их злободневности и «политической конъюнктуры», то останется его гражданская лирика, в которой он был мастером выдающимся. Пожалуй, и непревзойдённым. И любовная лирика останется. И ещё останется поэма «Двести десять шагов». И сто тридцать великолепных песен останутся.

А когда мы будем по разным причинам вспоминать великих отечественных композиторов ХХ,- вспомним обязательно и о том, что все они были соавторами – некоторые и друзьями Роберта Ивановича Рождественского.

Вдобавок ко всему, этот замечательный поэт прославился ещё и как великий созидатель русской поэзии. Он много переводил, руководил комиссиями по литературному наследию Марины Цветаевой, Владимира Высоцкого, Осипа Мандельштама. Он составил и лично издал первый сборник Владимира Высоцкого «Нерв». Благодаря Рождественскому вышёл двухтомник Мандельштама. Наконец, он отвоевал у отечественных бюрократов Дом-музей Марины Цветаевой.

…Спустя несколько месяцев после смерти Роберта Ивановича его вдова Алла Борисовна решила приступить к упорядочению литературного наследия мужа, насчитывающего сотни, тысячи рукописей, документов, папок.

Открыла первую и с изумлённым потрясением прочитала телеграмму: «Добрался нормально здесь совсем не плохо не волнуйтесь очень скучаю роберт». И лишь потом заметила: телеграмма из шестидесятых годов…

Михаил Захарчук. 

"Столетие".

Фото предоствлены автором.



Другие новости


Илья Глазунов: Я горжусь тем, что меня называют русским художником
Михаил Захарчук: Если при Образцове заговаривали о женском футболе, баскетболе, боксе,- прямо-таки выходил из себя.
 Михаил Захарчук: Великий комик Сергей Филиппов всю жизнь хотел сыграть положительную трагическую роль

Новости портала Я РУССКИЙ