Татьяна Масс: Эссе с эмигрантскими интонациями

Татьяна Масс: Эссе с эмигрантскими интонациями

09/09/2019 00:04

Париж, Татьяна Масс, NEWS.AP-PA.RU Юноши во Франции знают свое будущее на несколько лет вперед, и никто из них, уж точно, не покинет «свою хату», чтоб где-то там помочь с решением глобальных проблем.

 

В нашем пригородке  недавно  начали  открываться русские магазины. Самый первый появился года два назад – его хозяин, маленький армянин с теплым понимающим взглядом, при первом же посещении обсчитал меня евро на семь, поэтому я стала постоянно наведываться в другой русский магазинчик, принадлежащий семье азербайджанцев-беженцев.

В один из дождливых весенних дней, закупив свой  обязательный  «русский ассортимент» – черный хлеб, палтус копченный, семечки жареные, торт «Белочка», а также новый русский детектив полуизвестного питерского  автора, я  вдруг увидела  на полке с матрешками-президентами  буденовку с яркой пятиконечной звездой.

– Сколько стоит это? – показала я хозяину на нее.

– Что? Эта шапка? – тороватый бакинец тянул время, высчитывая, сколько можно запросить  с меня –  вежливой покупательницы в джинсах, хоть и латанных, но кажется, дорогих.

Почувствовав вдруг неимоверный груз ответственности, он решил спросить совета у своего партнера-совладельца магазинчика и принялся названивать тому по телефону. От такой суеты вокруг простого вопроса, я уж начала серьезно думать, что  «шапка» – дикий раритет, чуть ли не с головы самого Буденного, ну или его зама – по крайней мере. И цены ей нет. А выставлена просто на  счастливый случай какого-нибудь  французского знатока русской истории.

После долгих переговоров, хозяин положил трубку и вытер лоб:

– 25 евро.

С облегчением  заплатив, я решила тут же примерить буденовку, и  хозяин с  почтением к  капризу «богатой покупательницы» быстренько притащил  из подсобки  огромный осколок  зеркала. Заглянув туда, я обомлела –  на меня посмотрела совсем другая  женщина. Буденовка  вдруг открыла мой русский экстрим, постепенно затягивающийся здесь на Западе  мелким слоем пресной буржуазной  вежливости.

Сняв «шапку», я наткнулась на прежнее свое лицо, надев – опять увидела другую личность в отражении.  

– Вы хотите  в ней  пойти? – неуверенно спросил хозяин, которому уже надоело держать тяжелое зеркало.

– Да нет, пожалуй, я должна к ней немного привыкнуть.

Нужно ли рассказывать, что, вернувшись домой, я сразу же надела буденовку и вернулась к зеркалу, чтобы понять, что же во мне меняется, когда я надеваю эту «шапку». Ответ сегодня я знаю, но пришел он не сразу, а через некоторое время – и он был простым и сложным одновременно. Но самое главное, этот ответ помог мне ответить на вопрос: «Зачем нам, поручик, чужая земля?»

Однажды в школе  мы делали  как-то спектакль на тему революционной романтики. Я читала под музыку стихотворение М. Светлова «Гренада» (успев закончить школу доперестроечных реформ, я не имела никакого опыта критического осмысления революционного пафоса, который  появился уже позднее, в  университете). Этот паренек, который «хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать» меня доводил до слез своей жертвенностью и чистотой помыслов.

Я  представляла его глаза, горящие мечтой, его пыльную буденовку, и  мой голос срывался на строчках: «Мертвое тело наземь сползло, / Товарищ впервые оставил седло,/Прощайте, родные, прощайте, друзья! Гренада, Гренада, Гренада моя!»

Русская революция, которой мы сегодня стыдимся, сродни французской революции, которой они гордятся. Былой революционный пыл санкюлотов (в переводе – «бесштанников») сегодня трансформировался  в национальный  сексуальный экстрим, хорошо эксплуатируемый  рекламными режиссерами, но, отдавая дань почтения лозунгу: «Свобода, равенство, братство!», многие французы все же предпочитают уютный  буржуазный мирок без  особых  потрясений.

Даже  юноши  здесь – во Франции и  в ЕС  – знают свое будущее на  несколько лет вперед, и никто из них –  уж точно – не покинет «свою хату», чтоб где-то там  кому-то там помочь  с решением глобальных проблем. Хорошо это или плохо  – не  знаю. Но скучно – это точно.

Первый выход на люди

Итак, решено - сегодня или никогда. Собираясь в гости к одному старому французскому аристократу, с которым мы раз в неделю читаем вслух французские книги, я  решительно надела буденовку, хотя погода стояла солнечная (для  самоободрения, я даже напомнила себе о  казахах, которые даже в жару носят войлочные шапки).                               

В метро пожилая  арабская женщина  с расписными хной  ладонями и в расшитом халате  посмотрела на меня на всякий случай осуждающе и строго. Она почуяла во мне соперницу с моей непонятной остроконечной шапкой с красной звездой. Ее религиозный шарм поблек перед моим шармом – национально-историческим. Остальные пассажиры дремали, устало отведя глаза, как всегда, подальше от посторонних взглядов.

Я сидела с вызовом, понимая,  что самое лучшее в моем перфомансе – быть невозмутимой, как модель на подиуме, даже если на ней  – одни кружевные стринги, хоть и украшенные бриллиантами. Не скрою, что меня интересовала реакция окружающих на мою буденовку, но признаваться в этом я не должна была никому. Даже себе самой.

Через несколько станций, немного привыкнув быть в буденовке на людях, я  расслабилась и немного задумалась о своем. Как только это произошло,  и я перестала контролировать обстановку вокруг себя, сразу же взгляды всего вагона притянулись  к моей персоне (французы никогда не позволят себе в открытую рассматривать человека, но стоит ему  заснуть нечаянно  в поезде, например, или впасть в глубокие  раздумья – никто не откажет себе в удовольствии внимательно, с жадным любопытством быстро рассмотреть своего  попутчика).

Мне удалось поймать незабываемые открытые взгляды, в которых сквозило даже что-то от ностальгии по романтическим временам, когда  на земле носили  вот такие шапки. Входили новые пассажиры и, попадая в струю всеобщего внимания, направленную в мою сторону, люди на мгновенье забывали о хороших манерах, засмотревшись на русскую шапку с красной революционной звездой.

Один отчаянный арабский парень, раскуривая  гашиш на последнем сиденье, вдруг ни с того ни с чего предложил  мне покурить вместе, приняв меня за хиппи.

Добравшись до уютного двухэтажного дома своего знакомого, я поняла, что   совершенно не устала от всеобщего внимания. Как будто моя буденовка передала мне часть своего революционного равнодушия  ко всяким буржуазным штучкам. В том числе к  впечатлению, которое она сама производила на окружающих.

Открыв дверь, Боб присвистнул от восторга и, едва дождавшись, пока я войду в дом, попросил примерить буденовку возле огромного фамильного зеркала  над камином.

Эта просьба «дай померить, пожалуйста» – стала  неотъемлемой частью моей буденовки. Мало-мальски знакомые люди просят примерить и затем засматриваются в зеркала, пытаясь  реализовать себя в  невиданном облике.

«Наш ответ – Чемберлену»

Бутик Сони Рикель, расположенный на   самой дорогой улице нашего города,  приманил меня своими декадентскими витринами. В этих странных одежках на пластиковых  манекенах воплощен был женственный протест  против самодовольной буржуазности и свежие идеи. Но продавщица, с дежурной улыбкой предложившая свои услуги и бросившая  оценивающий взгляд на мою одежду, была буржуазкой чистой воды.

Как мне надоели эти продавщицы, с их приклеенными улыбками и быстрыми взглядами, не хуже  любого  рентгена просвечивающими внутренность вашего бумажника и названия банковских карт.

Ах, так! – я достала  из рюкзачка свою буденовку и, поправив  перед зеркалом волосы, надела  ее на себя. Хотите – верьте, хотите –  нет,  все изменилось. Изменилась обстановка, изменилась продавщица, потому что изменилась я сама. Из потенциального бумажника я стала личностью, которая высится над гранью простенькой и быстрой оценки.

Я стала творческой женщиной, которая ищет чего-то невысказанного и небанального в жизни. И у опытной продавщицы хватило тонкости понять это. И отвязаться от меня. Она просто  с человеческим интересом посматривала на меня из-за дальних вешалок,  не мешая  мне рассматривать, мерить, обдумывать. Но я, отвоевав пространство, не стала злорадствовать или   слишком  радоваться своей победе – да и зачем мне это. Я просто позволила себе забыть о ее существовании.

Князь Голиков в  буденовке

Немного опаздывая на интервью  к   потомку русских  князей Голиковых, я  нервничала – аристократ все же. Но  Александр Голиков оказался человеком смешливым, необидчивым и очень разговорчивым. Он показал мне фото своего деда, который был капитаном броненосца Потемкин и во время  знаменитого  матросского бунта в 1905 году был убит матросом Матюшенко. Потом  мы пили чай, и потомок русского княжеского рода рассказывал  о жизни своей семьи в эмиграции во Франции,  переходя с русского на французский или называя магазин  лавочкой, а самолет аэропланом. Я попросила его сфотографироваться, а он после  величественных снимков на фоне роскошных, но немного помпезных  интерьеров своей квартиры попросил снять его в буденовке. Просто так – на память.

Я полусерьезно сказала, что снимок потомка капитана Голикова  в буденовке может  стать историческим  событием и знаменовать собой прощение от потомков русских белоэмигрантов  всем матросам и пролетарияту России. Александр  кивнул головой: «Окей». Желание сняться в буденовке  оказалось сильнее  всех  исторических обид...

Русская  эгоцентричность – вещь тяжелая

На  ежегодный прием в одной крупной архитектурной фирме я пришла в нормальной одежде для  раутов. Было достаточно однообразно – архитектурный народ, обессиленный постоянной работой на износ в условиях жестокой конкуренции, постепенно напивался, как вдруг в голову мне пришла сумасшедшая идея. Идея была на самом деле сумасшедшая! Потому что  – скажем честно – мало у кого хватит куража надеть буденовку посреди ночного банкета-фуршета.

Я достала из своей сумки случайно  прихваченную буденовку – просто в одно время я не расставалась с ней, обвиняемая своими домашними чуть ли не в идолопоклонничестве, – и надела ее  перед публикой.

Люди отреагировали по-разному – самой частой реакцией было мрачное пьяное любопытство с попыткой познакомиться поближе, в этом кадре мой жизни я последний раз была в буденовке на людях. Потому что  – как бы это сказать – слишком уж много эгоцентризма появилось в моем жесте: достать  буденовку,  и бац – я самая  крутая.

Какими-то смещенными персонажами становились окружающие, не зная, как реагировать на  этот  шапочный перфоманс.  Вполне прочувствовав в тот раз  свою эгоцентричность – обратную сторону эмигрантских комплексов, я  как-то перестала нуждаться в буденовке – ее  было все-таки слишком много уже, и теперь она мирно почиет вместе с другими  шляпами, шапками и  шарфами в моем шкафу.

Татьяна Масс,

Париж.

Фото с сайта forum-antikvariat.ru           


Другие новости


Татьяна Масс: Фрукты либеральной свободы
Татьяна Масс: Кто на самом деле может вызвать революцию в России

Новости портала Я РУССКИЙ