Михаил Захарчук: Вахта Памяти. Жди меня. Константин Симонов

Михаил Захарчук: Вахта Памяти. Жди меня. Константин Симонов

22/03/2020 00:04

Москва, Михаил Захарчук, NEWS.AP-PA.RU Сегодня расскажу об уникальном, пронзительно-неповторимом стихотворении К. Симонова «Жди меня», ставшем поэтическим символом праведной Победы советского народа.

 

 

Это стихотворение было опубликовано в «Правде» 13 января 1942 года. Но к тому времени его уже знали бойцы практически на всех фронтах и очень многие труженики тыла. Всё дело в том, что впервые «Жди меня» прозвучало из уст самого автора на Всесоюзном радио именно 9 декабря 1941 года.

Шли 171-е сутки Великой Отечественной войны и 4-й день нашего наступления под Москвой. А радио в те времена было, как бы мы теперь сказали, самым мощным средством массовой коммуникации. Именно оно и понесло в воюющий народ бессмертные строки:

«Жди  меня, и я вернусь./ Только очень жди,/ Жди, когда наводят грусть/  Желтые дожди,/ Жди, когда снега метут,/ Жди, когда жара,/ Жди, когда других не ждут,/ Позабыв вчера./ Жди, когда из дальних мест/ Писем не придет,/ Жди, когда уж надоест/ Всем, кто вместе ждет…».

Стихотворение чрезвычайно простое в смысле поэтической техники. Написанное четырёхстопным хореем. Тем самым размером, которым успокаивала Агния Барто Таню, уронившую «в речку мячик». Нет в нём никаких ухищрений, замысловатых метафор, аллитераций. Единственный необычный троп «жёлтые дожди».

И повторяющееся «жди» - как заклинание. Всё остальные слова – русские, первородные, строгие, как в молитве. Но в отечественной поэзии, уверяю вас, дорогой читатель, не существует более пронзительного стихотворного сочинения, отразившего многомерные, сложнейшие человеческие реалии «войны и мiра» именно в толстовском их осмыслении и понимании.

А, пожалуй, что и в мировой поэзии «атомного» двадцатого века не найдётся даже приблизительного аналога «Жди меня». Даром, что человечество в этом веке пережило две мировых войны.

…Прошу прощения у дорогих моих читателей за столь резкий поворот в означенной теме, но если они наберутся терпения, поймут, чем это вызвано. Так вот осенью 1979 года мы, слушатели редакторского отделения ВПА имени Ленина встретились с К.Симоновым.

Тогда же я передал ему заранее заготовленный материал. На следующий день, по его приглашению, поехал по адресу Черняховского, дом 4. Встретил меня секретарь Л. Лазарев. Сказал, что Константин Михайлович остался очень доволен общением с военными журналистами. И мой материал уже прочитан, выправлен.

Вообще в продолжение всего нашего не так уж и короткого разговора я ни йотой не почувствовал, что передо мной - живой классик отечественной литературы. Причем, и в ту далёкую пору, и уж тем более теперь, когда пишутся эти строки, и я уже перегнал Константина Михайловича по возрасту,- остаюсь  совершенно далеким от наивной мысли о том, что писателю уж так позарез была нужна столь продолжительная беседа с волнующимся старшим лейтенантом.

Однако именно такое его доброе, заинтересованное и человечное отношение подвигло меня к поступку, который в иной ситуации я бы себе вряд ли позволил…

Здесь следует принципиально отметить, что поэтический блок вопросов для писателя мы сформулировали вокруг его малоизвестной довоенной поэзии во времена Халхин-Гола и таких стихотворений, как «Жди меня», «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины», «Песня военных корреспондентов».

Константин Михайлович наотрез отказался обсуждать последние вещи, сказав, что они всем известны и поэтому нет смысла вокруг них «городить какой-то огород». А вот стихотворение «Убей его» достойно обсуждения в профессиональной аудитории именно в силу своей необычности.

И вот что было им сказано на встрече: «По поводу ненависти здесь Ларик Фомиченко (Илларион Яковлевич, многолетний товарищ Симонова, выступавший на нашей встрече - М.З) очень горячо и правильно говорил.

Понимаете, наверное, без этого чувства невозможно было прожить журналистам четыре года на войне, видеть Харьковский процесс, Майданек, Освенцим, видеть повседневно то одно, то другое злодейство гитлеровцев. Это вовсе не значит, что у меня, например, была такая зоологическая ненависть к каждому немцу. Не было такого чувства, что каждый из них - негодяй, мерзавец. Но у меня было ощущение ненависти к этой силе, к этим захватчикам!

У меня не было желания наносить национальные оскорбления немцам, говорить, например, что они вонючие. Такого в моей терминологии вы не встретите, хотя многие наши бойцы именно так полагали: плохие, дурные люди немцы, коли на нас войной пошгли.

Но я написал: сколько раз встретишь, столько раз убей его, раз он пришел. В стихотворении есть такое: он хочет, его вина, так хотел он, его вина. Пусть горит его дом, а не твой! Вот смысл в чем! Он хотел, он! Ну, пусть гибнет, другого выхода нет. Не он - тебя, так ты - его.

(Имелись в виду знаменитые строки: «Так  убей  фашиста, чтоб  он,/ А не ты на земле лежал,/ Не в твоем дому чтобы стон,/ А в  его  по мертвым стоял./ Так хотел  он,  его  вина,-/ Пусть горит  его  дом, а не твой,/ И пускай не твоя жена,/ А  его  пусть будет вдовой./ Пусть исплачется не твоя,/ А  его  родившая мать,/ Не твоя, а  его  семья/ Понапрасну пусть будет ждать./ Так  убей  же хоть одного!/ Так  убей  же  его  скорей!/ Сколько раз увидишь  его,/ Столько раз  его  и  убей!» - М.З.).

А факты неоправданной жестокости к пленным, с которыми иногда сталкивался, я не принимал. Хотя никогда не стеснялся стихов «Убей его». И когда мне на одном поэтическом вечере сказали, что не надо бы читать эти стихи. Здесь, мол, много демократических немцев, я ответил: если они демократические немцы - поймут, а если не поймут – значит, они не демократические (смех, аплодисменты).

Так называемые «сторонники мира» сперва снимали у меня в двух изданиях это стихотворение. Но в третьем, я сам, как сторонник мира, не дал этого сделать. В двух книгах меня удалось преодолеть, а дальше не пошло. Вот так.

А как я пришёл в поэзию? Значит, работал я и учился в вечернем рабочем литературном университете. Последних два курса он стал дневной. Я бросил работу токаря и механика. Зубы несколько пришлось положить на полку. И я начал прирабатывать тем, что писал, в особенности, на последнем курсе литинститута, статьи в «Литературную газету».

Если вы заглянете в 38-й год, там, в комплекте, можно обнаружить ряд моих статей на литературные темы, главным образом, на темы поэзии. Не могу сказать, что они были сильно квалифицированно написанные. Зато довольно занозисто по молодости моих лет.

Вот так я приобрел первый журналистский, а заодно и поэтический опыт, начав от обратного – с критики поэзии. Потом продолжал учиться, хотел даже кончить аспирантуру.

Когда попал на Халхин-Гол, думал, что там уж точно стану журналистом. Но прибыл я туда довольно поздно, к концу событий. Ортенберг, бывший тогда редактор газеты «Героическая красноармейская», имел предостаточно способных писателей-прозаиков. Поэтому он меня засадил за стихи, запретив писать что-либо в других жанрах. Они имеются в большом количестве в комплекте «Героической».

Высоким качеством не отличаются, но в основе каждого лежит подлинный факт. Я недавно просматривал газету. Там стихи, которых я никогда в книги не включал и не включу. Кроме, может быть, одного – максиму – двух».

Теперь читателям станет понятно, почему я сказал Симонову, что да, конечно же, стихотворение «Убей его» было очень важное и чрезвычайно нужное в той, конкретной исторической обстановке. Миллионам людей, которые образно говоря, отложили серпы и молоты и взялись за винтовки, нужно было научиться ненависти.

Тем более, что мы к немцам её элементарно не испытывали хотя бы потому что всегда в обозримом прошлом их били. «Но, согласитесь, Константин Михайлович, что «Убей его» - в конечном итоге, всего лишь талантливо сделанная агитка, а «Жди меня» - стихотворение гениальное. Однако вы отказались о нём говорить. Не находите тут некоторой нестыковки, противоречия?» - «Нет, не нахожу. Оно пришлось многим людям по душе именно потому, что было написано для души моей собственной, о чём вчера я вам и говорил. И больше к этому не будем возвращаться» - «Скажите, а почему у вас – «жёлтые дожди»? – «Бог его знает. Так написалось».

На прощание я попросил Симонова подписать три книги для девчат, которые стенографировали и печатали для меня материалы конференции и не смогли этого сделать лично. (К слову, на той памятной встрече Симонов подписал добрую сотню своих книг). На том мы и расстались.

В те поры я не знал следующего воспоминания самого поэта: «Наша “Красная звезда” помещалась тогда в том же самом здании, что и “Правда” и “Комсомолка”. После возвращения из Феодосии я встретился в редакционном коридоре с редактором “Правды” (Пётр Николаевич Поспелов главный редактор «Правды» 1940-49 гг. – М.З.).

И он повел меня к себе в кабинет попить чаю. Говорил при этом, что за последнее время в “Правде” маловато стихов. Спросил, нет ли у меня чего-нибудь подходящего. Я сначала ответил, что нет. «А мне товарищи говорили, будто вы недавно тут что-то читали» - «Вообще-то есть,- сказал я.- Но это стихи не для газеты. И уж во всяком случае, не для “Правды”» - «А почему не для “Правды”? Может быть, как раз и для “Правды”.

И я, немножко поколебавшись, прочел Поспелову не взятое в “Красную звезду” Давидом Ортенбергом “Жди меня”. Когда я дочитал до конца, Поспелов вскочил с кресла, глубоко засунул руки в карманы синего ватника и забегал взад и вперед по своему холодному кабинету. «А что? По-моему, хорошие стихи, - сказал он.- Давайте напечатаем в “Правде”. Почему бы нет? Только вот у вас там есть строчка “желтые дожди”... Ну-ка, повторите мне эту строчку».  Я повторил: “Жди, когда наводят грусть/  Желтые дожди...» – «Почему “желтые”? - спросил Поспелов. Мне было трудно логически объяснить ему, почему “желтые”. Наверное, хотел выразить этим словом свою тоску. Поспелов еще немножко походил взад и вперед по кабинету и позвонил Ярославскому. Пришел седоусый Емельян Михайлович Ярославский в зябко накинутой на плечи шубе. «Прочитайте, пожалуйста, стихи Емельяну Михайловичу» - сказал Поспелов. Я еще раз прочел свое “Жди меня”. Ярославский выслушал стихи и сказал: «По-моему, хорошо» - «А вот как вам кажется, Емельян Михайлович, эти “желтые дожди”... Почему они желтые?- спросил Поспелов.- А очень просто,- сказал Ярославский.- Разве вы не замечали, что дожди бывают разного цвета? Бывают и желтые, когда почвы желтые».

Не знаю, как вам, читатель, а для меня толкование Ярославского мало что проясняет. Тем более, что я смолоду помнил есенинское: «Проскакал на розовом коне». А уж картина «Красный конь» Петрова-Водкина и подавно знакома каждому хорошему школьнику.

Так что, даже интересуясь у Симонова тем, на чём споткнулся академик Поспелов (кстати, умерший в один год с писателем), я вовсе не рассчитывал на то, что поэтический образ будет мне, как говорится, автором разжёван и в рот положен. Настоящая поэзия линейной житейской логикой не поверяется, как и вера не объясняется рационалистически.

Так что теперь, много лет спустя, можно признаться в собственной неуклюжей «хохлацкой хитрости». Но что было, то было: мне просто хотелось поговорить с Константином Михайловичем о его лучшем, действительно гениальном стихотворении, что по счастью я тогда понимал. И вряд ли можно меня за это судить строго. Думалось, что сумею его разговорить. Не получилось. Не сказать, чтобы Симонов резко свернул наше общение, но ни о чём более существенном мы уже не поговорили.

«Жди меня» на самом деле было слишком уж личным для Константина Михайловича. Понял я это и с возрастом, но ещё более тогда, когда близко познакомился с Машей - Марией Кирилловной (настоящее имя писателя Кирилл)  – совместной дочерью Симонова и Валентины Серовой. Но это уже, как читатель понимает, другая и отдельная история.

… Военных корреспондентов мир знает много. В конце концов «Илиада» Гомера, чем не военное произведение? Войну, как наивысшее напряжение физических, духовных и нравственных усилий человека блестяще описывали такие военные газетчики, как Р.Киплинг, У.Черчилль, А.Серафимович, Э.Хемингуэй, М.Кольцов, И.Эренбург, В.Гроссман.

Перечислены лишь наиболее известные имена ушедшего века. Но самым великим военным журналистом ХХ столетия (именно в ипостаси фронтового корреспондента) безусловно, был Константин Симонов. Поэтом замечательным и писателем отменным он тоже был. Но тут многие его превосходили по глубине осмысления жизни, по таланту.

Однако стихотворение «Жди меня» как было, так и остаётся непревзойдённым. И это при всём том, что Великая Отечественная война оставила нам безбрежный материк фронтовой поэзии, где «свою нивку» обрабатывали тысячи блестящих, высокоодарённых поэтов, включая и моего любимого Владимира Высоцкого, чью биографию война лишь слегка опалила. Около сотни из них не вернулись с фронта, пали в боях за свободу и независимость нашей родины.

Бессмертен подвиг М.Джалиля, не сложившего своего оружия – поэтического слова – в гитлеровском застенке. Ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Как и Б.Котову, погибшему в боях при форсировании Днепра. Как Х.Андрухаеву, - окружённым гитлеровцами, он подорвал себя связкой гранат. Под Ленинградом пал смертью храбрых В.Багрицкий, под Смоленском  - Б.Богатков и Н.Майоров, под Киевом – Б.Лапин, под Сталинградом – М.Кульчицкий. Геройски пали на фронтах Великой Отечественной М.Геловани и Т.Гурян, П.Коган и С.Джура, Г.Суворов и М. Сурначёв.

А дальше на долгих вёрстах до самого Берлина разбросаны могилы замечательных поэтов: В.Авдрущенко, Д.Алтаузена, А.Артёмова, В.Афанасьева, Е.Березницкого, Л.Вилкомира, А.Гаврилюка, К.Герасименко, З.Городисского, Д.Джамгырчиева, В.Занадворова, Ю.Инге, Х.Калоева, Д.Каневского, Ф.Карима, Л.Квициниа, А.Копштейна, Б.Кострова, А.Крайского, В.Кубанёва, А.Лебедева, И.Ливертовского, В.Лободы, В.Наумова, Е.Нежинцева, П.Незнамова, Н.Овсянникова, Н.Отрады, Э.Подаревского, И.Пулькина, Л.Розенберга, С.Росина, Ю.Севрука, Б.Смоленского, С.Спирта, В.Стрельченко, М.Троицкого, Д.Турусбекова, И.Уткина, Г.Ушакова, И.Фёдорова, Ю.Черкасского, В.Чугунова, Л.Шершера, Е.Ширмана, М.Шпака, М.Элебаева, К.Эсенкоджаева, А.Ясного. В.Монтвила, А.Шогенцуков и Д.Вакаров замучены в концлагерях…

Ни одна война прошлого, ни одна армия мира не дала человечеству такой огромной военной поэзии, какую явил Советский Союз. В той же гитлеровской Германии даже близко ничего подобного не наблюдалось. За всю войну – ни одного мало-мальски стоящего поэта!

Хотя кому не известен тот факт, что многие наши отечественные поэты и первый среди них – Пушкин – учились у Гёте, Шиллера, Гейне.

Когда некоторые отечественные «гнилые» либералы «не видят разницы между тоталитаризмом Гитлера и Сталина», по-человечески становится их жалко: они никогда не способны восхититься великой галактикой советской военной поэзией, где самая яркая звезда – стихотворение «Жди меня».

Полковник в отставке Михаил Захарчук.

Фото с сайта instagram.com        



Другие новости


Михаил Захарчук: Вахта Памяти. Экватор Великой Отечественной войны
Михаил Захарчук: Вахта Памяти: Лаврентий Берия. Ядерный проект. Почетный гражданин СССР
Михаил Захарчук: Вахта Памяти. Иннокентий Смоктуновский. Плен. Героизм. Роли...

Новости портала Я РУССКИЙ