Валерий Поволяев, Клуб 20/12: Найденыш, воспитанный в бочке. Рассказ

Валерий Поволяев, Клуб 20/12: Найденыш, воспитанный в бочке. Рассказ

23/05/2020 18:41

Валерий Поволяев, КЛУБ 20/12 Рассказ В.Д. Поволяева, русского писателя, Лауреата Государственной премии Российской Федерации имени Маршала СССР Г. К. Жукова в области литературы. (2-я тетрадь Клуба)

 

 

В январе заснеженный Хабаровск становится настоящим полюсом холода – морозы трещат такие, что у бойцов на сапогах лопаются резиновые подошвы, деревья, расщепленные пополам сорокаградусной студь, разваливаются на две части с пушечным грохотом, птицы замерзают на лету и тяжелыми твердыми голышами, на которых топорщится редкое перо, шлепаются в снег.

Если же с Амура приносится ветер, то никакая смелая птаха уже не позволяет себе подняться в воздух – ветер обязательно сшибет, гвозданет об лед, изжулькает, забросит в яму и накроет сверху пластом снега.

Никто тогда не найдет последнего птичьего пристанища. Именно в такую погоду красноармеец Карацупа, носивший на воротнике шинели зеленые пограничные петлицы, простудился. Сильно простудился – даже до школы младшего начсостава служебного собаководства, располагавшейся на Садовой улице, не сумел добраться, свалился с серьезной простудой – легкие у него рвались на части от кашля, грудь пробивала такая боль, что перед глазами начинало тревожно мерцать электрическое сеево, а земля под ногами противно кренилась то в одну сторону, то в другую и вызывала у красноармейца тяжелый неверящий стон.

Конечно, в  Хабаровск надо было ехать не в кавалерийской шинели, подбитой рыбьим мехом, а в полушубке либо даже в шубе, но на заставе Полтавка, откуда он направлялся в амурскую столицу, ни полушубков лишних, ни тем более шуб, не было, да и охрану границы Никита Карацупа считал делом более важным, чем учеба в краевой школе и он поехал в том, что у него имелось – в шинели.

Морозы той порой прижали невероятно и Карацупа, намерзшийся в дороге, простудился, хотя считал себя человеком железным, которому неведомы всякие хвори, но как потом сам признался. – мнение это было ошибочным… В итоге он очутился на госпитальной койке.

В результате в школу он прибыл на три недели позже положенного, занятия уже шли и некий местный кадровик пообещал развернуть «Карацупины салазки» на сто восемьдесят градусов  - по направлению к двери, а оттуда – к воротам.

Этот удар был неожиданным и Карацупа, который и раньше-то не отличался особой разговорчивостью, вообще сделался немым.

В школе тем временем произошло серьезное ЧП – в вольерах, на которые навалилась неведомая хворь, погибли шесть взрослых собак и два щенка. Начальник школы ходил черный, как чегдомынский уголь, добытый в местечке, где начальник одно время служил, гневно сверкал глазами и когда ему сообщили о странном курсанте, задержавшемся едва ли не на месяц, хотел было приказать вытолкать его за ворота, но что-то сдержало высокий гнев и он пробурчал недовольно:

- Поставьте его в наряд, пусть подневалит пару месяцев, - хотя такой «вахты» не было нигде и никогда, ни в одной воинской или пограничной части, - даже во времена Салтыкова-Щедрина. Начальник школы окутался темным облаком погашенного гнева и удалился, а Карацупе указали на исцарапанную тумбочку, покрытую красной салфеткой и велели держаться ее:

- Теперь это будет твоим рабочим, служебным и учебным местом – всем одновременно. Понятно, товарищ красноармеец?

Все было понятно, как ясный Божий день.

Начальник школы за павших собак получил пять суток домашнего ареста, вместе с ним такому же наказанию подвергся и ветеринарный врач, а Карацупа так бы и остался стоять у старой, густо покрытой царапинами тумбочки в казарме, если бы случайно не обнаружил в ближайшем овраге двух слабо попискивавших замерзающих щенков.

Мать их сбил колесами лихой нэпман-шоф-фер, на недозволенной скорости, с трубными сигналами раскатывавший по хабаровским улицам на американском автомобиле, подмял собаку шоф-фер и не заметил, лежавшая на земле мать быстро подтекла кровью и вмерзла в лед. Сил ей хватило только, чтобы в последний раз поднять голову и посмотреть на своих щенков.

Если бы Карацупа увидел этого нэпмана, то живо бы завязал ему ноги узелком, чтобы больше никогда не нажимал на педали автомобиля, но никто не видел и не знал этого обломка капитализма, и Карацупа не видел и не знал. Осталось только пальцы сжать в кулаки.

Щенков Карацупа забрал с собой. Сунул под полу шинели, чтобы не было видно и пронес на территорию школы. Повар Бахметьев – усатый щекастый одессит, похожий на морского кока, в таком же высоком колпаке, как и судовые мастера стряпни, помог ему, прикрыл… Щенят определили  на временное жительство в склад, где в одном из углов пустовала старая рассохшаяся бочка. Вполне приличная квартирка получилась у будущих розыскных собак.

Щенки, словно бы понимая, что находятся здесь незаконно и их хозяина за это могут крепко вздуть, - и начальник школы, и ветеринар, и внештатный кадровик, - вели себя тихо, голосов не подавали, ни тявканье, ни писк, ни слабое тонкое рычание от них не исходили, обнаружить их в сумраке склада, казалось, было невозможно, но начальник школы все-таки обнаружил. Совершал как-то внезапный рейд по складским полкам и закромам и наткнулся на бочку со щенками.

Те как раз пили из старых, помятых алюминиевых мисок молоко, едва слышно постанывали от удовольствия. Найти подходящую молочницу помог случай. Как-то, зайдя в магазин за печеньем для щенков, Карацупа познакомился с крохотной, чуть выше валенка, старушонкой, вставшей за ним в очередь; оказалось, бабуля эта держала двух коров, она отныне и стала приносить ежедневно к воротам школы по литровой банке молока. Ежедневно.

Поскольку материнского молока у щенков не было, то они пили принесенное старушкой и вообще, очень любили миги, когда Карацупа ставил перед ними миски с молоком.

Тут внезапно загремевший на складе  грубый голос прервал  сеанс потребления молока.

- Эт-то что т-такое? – проревел начальник школы. – Кто позволил на подведомственной мне территории держать разный не осмотренный ветеринарной службой мусор?

Крик поднялся такой, что, что овчарки, сидевшие в вольере, уши позатыкали себе лапами, а из своего флигеля в Полковом переулке на крыльцо вышел знаменитый писатель Владимир Арсеньев и встревожено приложил руку ко лбу: что случилось?

Впрочем, начальник школы бушевал недолго, он решил отчислить курсанта, занимавшегося самовольным содержанием щенков на складе, вообще из школы – курсант и без того висел на ниточке, а тут по самые ноздри вляпался в дерьмо… Ведь щенята, не прошедшие ветеринарной комиссии – это ЧП на территории школы, серьезное ЧП. За него можно загреметь не только из «собачьего вуза», а и из Красной Армии и переместиться куда-нибудь в Чегдомын на строительство новой шахты.

Курсант Карацупа был вызван на ковер для прощальной беседы. Впрочем, надо заметить, что через некоторое время разговор переместился с дисциплинарных нарушений на  тему, что такое служебно-розыскные собаки и как их воспитывать?

И что вы думаете – Карацупа, человек не самый разговорчивый среди следопытов, в споры почти не вступавший, отстоял не только себя и свое право быть курсантом, но и защитил двух щенков, несмотря на то, что овчарками они не были, представляли из себя помесь одной дворняги с другой, потом еще с кем-то – несколько раз, - и лишь в самом конце этой кривой «цепочки кровей» стояла овчарка.

Карацупа вместо того, чтобы с вещичками отправиться за ворота школы, стал полноправным курсантом, обеспеченным служебной собакой (и совсем неважно, что это был лишь щенок, еще не вставший толком на ноги) по кличке Ингус.

Второго спасенного щенка Карацупа подарил сыну начальника школы, очень любознательному и толковому пареньку, которого тянуло к собакам, он уже научился разбираться в них, не только в породах, но и в характерах, в повадках, точно оценивал способности каждого пса и понимал, что он может сделать, а чего нет… Карацупа увидел в нем самого себя в прошлом. А в прошлом он, между прочим, был батраком, драчуном, беспризорником, упрямо старающимся выбиться в люди.

Сыну начальника школы сделать это было легче – у него был отец, и неплохой отец, судя по всему, поскольку умел быть и гневными покладистым, - всяким, словом, - рос над самим собою человек и сына старался подтянуть, все делал для того, чтобы тот в будущем занял место отца.

Подаренного щенка мальчишка забрал к себе домой, оставшийся же щенок продолжал жить в бочке на складе, поскольку ни вольеров свободных не было, ни клеток, ни даже простых будок, которые всякий человек, умеющий держать в руках молоток с гвоздями, мог сколотить из двух-трех продуктовых ящиков, и тех не было.

Щенок, которому Карацупа дал то ли индийское, то ли английское, то ли нанайское имя Ингус, рос не по дням, а по часам, сам Никита Федорович тоже рос с такой же скоростью – в смысле теоретической подготовки и практических навыков, поскольку каждый день познавал в школе что-нибудь новое.

Впрочем, к щенку он пробовал приладить и другие имена – и Найденыш, и Рекс, и Серый, и Рефлекс (в честь учения Павлова – академика, занимавшегося исследованием нервной системы собак), и Дружок, и Прыгун, и Бой, но все-таки остановился на загадочном имени Ингус.

В этом имени, как его ни произноси, хоть спереди назад, хоть сзади наперед, звучали все буквы, все они были слышны, собака читала их легко и это было важно. Несмотря на то, что кровей в Ингусе было намешано много, крови овчарки, – в процентном соотношении, - было меньше всего, - но масть у Ингуса была овчарочья (за исключением нескольких светлых пятен на спине и боках), и морда, и сильные крупные лапы, и повадки, и остроконечные стоячие уши, - словом, все, все было от овчарки. Карацупа иногда подолгу сидел рядом с ним, разговаривал, учил своему языку – хотел, чтобы пес разумел человеческую речь.

Со стороны это выглядело, возможно и наивно, но Карацупа считал, что между собакой и инструктором должно быть полное понимание друг друга, вплоть до мелочей, которые другим не дано засечь, и если этого не будет, то и результатов в работе не будет – не получится просто.

Ингус внимательно слушал человека, иногда улыбался, иногда хмурился, если же чего-то не понимал, то подавал голос, бывало, что и рычал, игриво клацал зубами – реакция была разной, но если с проводником не будет полновесной связи, то тогда и на границу не надо выходить, - погибнуть могут оба, и собака и человек…

Печальная, конечно, истина, но что есть, то есть.

Никогда не думал Карацупа, не гадал, не предполагал, что собака может быть выше человека по своим мозговым возможностям, по способности анализировать ситуацию, но маленький Ингус в скором времени заставил его убедиться в этом.

Появились у Карацупы и друзья – в казарме ведь весь народ находится на виду, секретов друг от друга нет, учебников не хватало, поэтому конспекты переписывали друг у друга; койки, как в большинстве казарм Красной Армии были двухэтажные; Никите Карацупе, опоздавшему на занятия, досталась верхняя половина, он похлопал по ней по-хозяйски, будто по банной полке и, молвив про себя «Чем выше заберешься, тем больнее падать», полез наверх.

Под ним, на нижней половине кровати, поселился бывший буденовец, толковый пулеметчик, который был представлен к ордену Красного Знамени, Роман Перегудов, но ордена он не получил – вмешался Троцкий, который Буденного не любил, а в наградной бумаге стояла подпись именно Семена Михайловича, и это решило судьбу пулеметчика… Вместо награды он поимел дулю.

Впрочем, Перегудов не был честолюбив и об ордене не жалел.

Грамотешка у них была одинаковая, что у Карацупы, что у Перегудова – четыре класса сельской школы, поэтому они и шагали вдвоем по невспаханному полю личного образования и самообразования, один левой ногой, другой – правой, на двоих получалось две ноги и даже походка получалась вроде бы ровная.

Но если в теоретических предметах с этими двумя бойцами молодые курсанты еще могли соревноваться, - о войне и о том, как свистит в воздухе летящая пуля, они знали лишь по рассказам старших, то в части практической, - с какого бока подойти к собаке, чтобы она не укусила и вообще не оттяпала ухо, равных Карацупе и Перегудову не было. Во всей школе – ни одного человека.

А уж что касается великого физиолога Павлова, то Карацупа даже ходил в библиотеку 2-го кавалерийского полка ОГПУ, расположившегося в казармах по соседству (пограничного округа в те годы не было, поэтому обязанности штаба, от которого исходили приказы по охране границы, выполняло полномочное представительство ОГПУ, полк этому представительству и подчинялся; библиотека ему досталась от старых дореволюционных времен очень обширная), перелопатил там все книги, где упоминалось имя Ивана Павлова, законспектировал их в тетрадке – эти знания могли пригодиться в будущем.

- Никита, у тебя голова, как у Спинозы, большая и мозговитая, - ознакомившись с конспектами, похвалил товарища Перегудов.

- Это какого такого Спинозы? – недовольно поинтересовался Карацупа.

- Да был во Франции такой великий революционер – Спиноза, - ответил Перегудов.

- Что-то я никогда о нем ничего не слышал, - морщины и складки на лице Карацупы сделались рельефными, глубокими, - совсем ничего, - подчеркнул он.

- Еще услышишь, Никита… И прочитаешь.

- Не уверен, - Карацупа шевельнулся на втором этаже своей койки так, что задрожал пол во всей казарме, даже стекла задзенькали в переплетах рам. – Какое отношение он имеет к собаководству? Нам бы побольше книг про собачью душу.

- Книг этих мало, Никита, - немного подумав, изрек Перегудов и разведя руки в стороны, добавил: - и вряд ли в ближайшее время добавится.

- Почему ты так считаешь?

- Я так думаю.

Карацупа крякнул, но ничего не сказал – слишком уж легковесным было заключение нижнего соседа, в него он не поверил, через пару минут спрыгнул на пол.

- Пойду, Ингуса проведаю.

 Ингус продолжал расти не по дням, а по часам. И не потому, что повар отдельно от всех выдавал ему хорошо проваренную, заправленную топленым маслом кашу, нет – просто Карацупа по-прежнему продолжал каждый вечер потчевать питомца свежим молоком, которое приносила прямо к воротам школы крохотная бабуля по фамилии Семенцова. Расплачивался Никита за молоко личными деньгами, иногда баба Оля отказывалась брать и тогда Карацупа, делаясь сердитым, без лишних слов засовывал их в карман старой жеребковой жилетки.

Если молочница пыталась сопротивляться и дальше, Карацупа ворчал глухо:

- Баба Оля, не дури!

И баба Оля Семенцова прекращала «дурить»: в ней появлялось что-то покорное, даже робкое, деревенское, она приподнимала и опускала одну руку, словно просила слова на общем собрании:

- Ладно!

А, в конце концов, и не с бабы Олиного молока Ингус рос быстро, по другой причине – он был нужен конкретному человеку по фамилии Карацупа, человек любил пса и пес это чувствовал.

 

Практику курсанты проходили на амурских заставах, Карацупе расписали две заставы – «Казакевичево» и «Верхне-Благовещенская».

От других застав и «Верхне-Благовещенская» и «Казакевичево» отличались мало чем – старые здания, сложенные в пору царя Гороха Ивановича из красного, местами вышелушевщегося кирпича, деревянные ворота, охраняемые часовым, пара утепленных засыпушек для личного состава, противопожарный щит с лопатами и ведрами, выкрашенными в алый революционный  цвет, дорожка для общих построений, засыпанная светлым песком, привезенным с реки, вот и все.

Карацупа выбрал для себя «Верхне-Благовещенскую». До купеческого города Благовещенска от заставы было недалеко – всего шесть километров; рыбы на здешнем отрезке Амура водилось столько, что громоздкие семисоткилограммовые калуги, играючи, очень легко переворачивали лодки и катера, только щепки с обрывками канатов летели в разные стороны, если под удар хвоста попадали люди, то к числу потерь относили и этих калек.

Колючая, с ветрами, способными вышелушить из иного, неосторожно открытого рта зубы зима осталась позади, весна была бурной, цветистой до удивления, даже серые угрюмые птички в несмети света обращались в ярко раскрашенных попугаев, вот ведь какая штука… Весна не успела кончиться, как пришло лето.

Жаркое, с большими полосатыми стрекозами, безбоязненно нарушавшими границу, они то перелетали через Амур безбоязненно в Китай, то возвращались обратно.

В казачьей деревеньке, примыкавшей к заставе детишек пугали словом «Кабан». Кабаном называли неуловимого контрабандиста, - впрочем, печально известным он стал не своей неуловимостью, а жестокостью, готовностью перекусить горло, либо сломать позвоночник каждому, кто на него косо посмотрит… Еще – размерами и кабаньим весом: ударом с разбега он мог повалить набок стоящий на путях железнодорожный вагон, сила у него была не кабанья, а слоновья.

Чем еще прославился Кабан? Он был неуловим. Не было на заставе «Верхне-Благовещенская» пограничника, который мог бы похвастаться тем, что выследил Кабана и уж тем более – видел его. Ну будто бы Кабан был бестелесен, а вот следы его жестокие, забрызганные кровью, были телесными и страшными.

Поймать его пытались очень многие следопыты, имевшие хороший счет в задержаниях, знавшие, как выследить и взять нарушителя границы, но сколько они ни пытались наступить Кабану на хвост, ни у кого этот не получилось – тот был неуловим.

Теперь на тропу, по которой ходил невидимый Кабан, ступил Никита Карацупа со своим Ингусом. Ингус, конечно, не только не знал, что из себя представляет вооруженный нарушитель границы, он даже учебного подобия его никогда не видел. Кино и литература той поры представляли нарушителей границы звероватыми мужиками в сапогах сорок восьмого размера, с двумя ножами за голенищами…

Очень лихо представляли их карикатуристы на страницах газет. Ингус, естественно, газет этих не читал. Да и сам Карацупа страшные рисунки, опубликованные в газетах, вполне заслуженно относил к разряду обычной макулатуры. Реальный нарушитель был во много крат опаснее, страшнее, злее рисованного ловкими рукастыми ребятами, чья профессия происходила от слова «худо».

Нарушал границу Кабан хитро, с толком, - на свой лад, понятное дело, - использовал и специальную обувь – «задом наперед», и пристегивал к ней лошадиные, коровьи, кабаньи, лосиные, чертенячьи и прочие копыта, и посыпал собственные следы мелким нюхательным табаком, который на несколько часов отбивал у собак, даже очень опытных, чутье.

На этот раз Кабана кто-то доставил из Китая на лодке, высадил на мелководье и нарушитель, оскользаясь на неглубокой глиняной стенке, сдирая на сапогах подметки долго, - не менее пяти минут, наверное, не мог выбраться на берег, но потом все-таки одолел коварную крутизну, вылез. От подметок остался один крохотный лоскуток резины, прилип к влажной глине. Карацупа этот клок нашел, рассмотрел внимательно, потом, удовлетворенно кивнув, сунул резиновую дольку в спичечный коробок.

В одном месте Кабан влез в мелкую топь, выбираясь из нее, завалился на правое колено и Карацупа в результате получил полный отпечаток сапога, - точнее, его подошвы, - подивился весу и мощи нарушителя: такой отпечаток мог оставить, наверное, только бегемот – животное изрядного веса… Наверное, не менее полутора центнеров.

Карацупа нащупал в кармане лист, выдранный из тетрадки и сделал в нем короткую запись.

Минут пятнадцать Ингус вел его по следу, но потом остановился и жалобно заскулил. Все было понятно: Ингус потерял след. Карацупа не выдержал, сжал кулаки – ну, Кабан! Ну, Кабан!

- Ищи, Ингус, - просящее проговорил он, - напрягись, дружок, - Карацупа тряхнул кулаками, - давай!

 Ингус метнулся в одну сторону, затем в другую и минут через десять виновато сел на землю. Дышал он тяжело – устал, но главное было не это, главное – потерял след Кабана и не мог теперь нащупать его снова.

- Ну, Ингус… Ищи след, - попросил Карацупа, - попросил, а не приказал, стер с рукава гимнастерки глиняное пятно, заговорил тихо, каким-то севшим голосом: - Поднимайся, Ингус, пошли дальше! Не может быть, чтобы этот хунхуз  исчез бесследно, - он вспомнил след огромного сапога, вмазавшегося с вязкую почву и, покачав головой, произнес уверенно: - Мы найдем этот след, не может быть, чтобы Кабан провалился сквозь землю!

Они почти распутали след Кабана – по малым приметам, деталям, по примятой траве, по вдавлинам во влажную теплую землю, но надвинулась темнота, полная различных звуков – барсучьего топота, змеиного шипения, мышиного писка, хлопанья совиных крыльев, темнота быстро превратилась в ночь и все погрузила в свою плоть.

Поиск надо было прекращать. Ингус устал настолько, что когда двигались на заставу, в некоторых местах Карацупа брал его на руки.

Так, с Ингусом на руках он и вернулся на заставу. На скамейках, врытых в землю, несколько бойцов, сытно поужинав, попыхивали цигарками, смеялись громко, подначивали друг друга, увидев Карацупу с ушастой ношей, один из насмешников воскликнул: «Обычно собака приносит инструктора на заставу на вытянутых лапах, а тут – все наоборот!» Карацупа на это восклицание не обратил никакого внимания: язык – это селедка без костей, так что мели, Емеля…

Но в фигуре его образовалось нечто такое, что мигом оборвало смех в кружке курильщиков и наступила тишина.

У Ингуса имелось место в вольере – законное место, не бочка в Хабаровской школе, - и Карацупа отнес его туда. Накормил. Посидел минут двадцать рядом с псом, ожидая, когда тот уснет. Но Ингус, несмотря на усталость, уснуть не мог, сопел обиженно, будто ребенок, закрывал глаза, но потом вновь открывал их. В небе полыхали зарницы – признак хорошей погоды, звезды игриво мигали в своей огромной глубине, веселили людей, а может, и сами веселились, стараясь понять, что происходит на земле, возможно, даже и подсказать чего-нибудь, но как подсказать, если люди не знают языка звезд и на свой язык перевести не смогут?

Вскоре Карацупа ушел из вольера – Ингус, кажется, уснул.

 

Он и утром взял Ингуса на руки, и вновь, как и вчера, услышал позади себя чей-то насмешливый ломкий басок, усадил пса на телегу – пусть хоть немного подъедет, не бьет себе лапы, сохраняет в себе силы для возможного гона и поисков громилы с небритой нижней челюстью и красным огнем в глазах.

Уже позже, когда Карацупа встретился с Кабаном лицом к лицу, то отметил, что портрет у того именно такой – квадратная небритая челюсть и багровое чертенячье пламя во взгляде. Но до этого дело пока не дошло.

Вернулся Карацупа в неглубокую земляную впадину, поросшую дикой коноплей и стрелками огрубевшей черемши, по окоему впадины гнездились невысокие дикие яблоньки, плоды которых вырастали лишь до размеров обычных лесных ягод и никак не больше, в лучшем случае – малины, крупнее не вырастали.

На закраине впадины, где проходила серая песчаная полоса – мелкий песок был принесен с Амура, - Карацупа обнаружил едва приметный след: в песок вдавился огромный сапог. Поначалу он отпечатался четко, но впереди была ночь, ветер ночной поработал над следом, сгладил бока и немного помял его, хотя очертания все-таки сохранились и довольно точные, Карацупа срисовал их взглядом, а чуть дальше, на карликовой яблоньке обнаружил сломанную короткую ветку.

Слом был вчерашний… Стало окончательно ясно – Кабан шел к недалекой деревне, до нее было километра полтора. Если удастся получить еще какую-нибудь зацепку, то можно будет не сомневаться – Кабан вчера добрался до деревни и, вполне возможно, заночевал в ней.

Зацепка такая обнаружилась, и не одна, а целых три – по дороге в деревню Карацупа обнаружил три отпечатка огромного сапога, уже вышелушенных ветром, - понятно было, как Божий день, что отпечатки принадлежат одному и тому же человеку, да и Ингус уверенно шел по следам в деревню.

А деревня уже была видна. Серые крыши, покрытые дранкой – материалом из необработанной сосны, низкие, вросшие в землю риги, закопченные кирпичные трубы. Минут через двадцать проводник и его насторожившийся питомец ступили на деревенскую околицу.

Впрочем, двадцать минут – это немалый промежуток времени в пограничных делах, за двадцать минут свершаются иные события, которые навсегда остаются в истории.

Кстати, за двадцать минут хороший ходок может одолеть два километра, все зависит от того, насколько легкие у него ноги.

На самой околице, у крайнего дома, обнаружилась и четвертая зацепка – также отпечаток сапога; отпечаток был повернут носком вправо, ко двору, посреди которого возвышалась простенькая серая изба, сколоченная из мелких бревен. Последний отпечаток насторожил Карацупу: неужели Кабан находится здесь?

Сделалось тревожно, что-то жесткое, чужое, - раньше такого не было, стиснуло ему виски.

- Ингус, ищи, - тихо, почти шепотом попросил он, погладил собаку по голове, - это было из разряда телячьих нежностей, которые Карацупа себе не позволял, - легонько подтолкнул его, - ищи, браток.

Оглядевшись настороженно, Ингус обследовал отпечаток и, сморщив нос, словно бы в ноздри ему ударило что-то неприятное, острое, потянул проводника к дому, сиротливо высившемуся во дворе, обнесенном редким штакетником, с дырами, заделанными обычными неошкуренными палками, неровно обпиленными с двух сторон, сверху и снизу.

Двор был пустынен, по нему даже куры не ходили, словно всей гурьбой угодили в чей-то суп, что-то угрюмое, зловещее витало в воздухе. Карацупа неверяще потряс головой – не хотелось думать, что этот дом посетила беда. Ингус потянул его к крыльцу.

Раз Ингус тянет, значит, за дверью, выходящей на крыльцо, кто-то есть… Или что-то. Карацупа беззвучно ступил на крыльцо, сделал два коротких шага и неожиданно ощутил застоявшийся запах крови. Запах крови – это и есть запах беды. Карацупа правой рукой подцепил кожаную шлевку, накинутую на латунный шпенек кобуры, натянул ремешок, привязанный к рукояти нагана.

Наган из кобуры вылезал легко, Карацупа оставил его в покое и решительно толкнул дверь в сенцы. Запах крови здесь был гуще, чем на крыльце.

В сенцах было темно, - слишком уж яркий день занимался на улице, солнце слепило так, что человек, вышедший во двор по малой нужде, мог временно ослепнуть и, перемещаясь наощупь, нужду свою - в слепоте - справить где-нибудь на центральной площади деревни, а через пару минут, прозрев, ужаснуться тому, что он сделал.

Пес, неслышимый и невидимый в сумраке сенцев, проследовал к следующей двери, ведущей в сам дом и, остановившись, неожиданно резко задрал голову, прижал уши к холке, словно бы почувствовал опасность.

Раньше Ингус себя так не вел, в следующий миг Карацупа понял, что вести себя иначе он никак не мог, поскольку еще не сталкивался с кровью, с жестокостью,с убитыми в нейтральной полосе границы, не знал, что это такое, отодвинул пса в сторону и осторожно приоткрыл дверь.

В хате, на железном квадрате, постеленном на пол у печи, лежала женщина с открытым ртом, облепленном мухами, Карацупа поморщился – он понял, что хозяйка дома лежит под печной загнеткой не менее десяти-двенадцати часов, хотя запах крови в хате был менее ощутим, чем в сенцах. Покачав головой, Карацупа с сипеньем втянул в себя воздух, будто обжегся, метнулся в сторону, обследовал один темный угол дома, потом переместился в другой.

Во втором углу увидел мальчишку лет десяти, который лежал скрючившись, подтянув к подбородку коленки, безвольно выкинув перед собой бледные, уже начавшие синеть руки. Господи, а ребенка-то за что?

В следующее мгновение Карацупа сжался, словно в душной, пахнущей кровью избе его обварило кипятком и, резко повернувшись, рванулся к двери – ему показалось, что за ней кто-то стоит.

Пнул ногою дверь – пусто, никто не стоит, только в лицо шибануло спертым кровяным духом. Значит, и здесь, в темных, прогретых с улицы сенцах, также лежит убитый.

Ингус метнулся к двум бочкам, в которых осенью хозяйка намеревалась засолить на зиму огурцы, капусту вперемежку с морковью и хреном, отдельно замочить яблоки, хотя яблоки амурские засолку не очень выдерживают – жидковаты для этого, чего-то в них не хватает: то ли шкурка жестковата, то ли «мяса» маловато, то ли кислятины перебор. Ингус ошеломленно клацнул зубами.

За кадушками лежал человек с обросшим седой щетиной лицом, прижимая к ране, прикрытой брезентовой курткой, одну руку, сдавливал пальцами ножевой пробой.

- Третий убитый, - покачал головой Карацупа, - третий… Это что же такое делается? Трупов, как в империалистическую войну!

К поясу убитого был прицеплен брезентовый патронташ. Карацупа понял: убитый колхозный сторож. Разделавшись с ним, Кабан, похоже, забрал с собою его ружье. А может, просто зашвырнул берданку в кусты, поскольку у Кабана должно быть за пазухой оружие посильнее, перед которым обычный охотничий ствол – детское баловство, бздюка, как на Дальнем Востоке называют дудчатое растение, растущее в падях между сопками, из бздюки ребятишки делают насосы и, купаясь в Амуре, азартно поливают друг дружку водяными струями.

А может, это и не сторож вовсе, а хозяин дома, не сумевший уберечь от бандита ни жену свою, ни сына, ни самого себя… Вот жизнь! Как на войне. Та же боль полосует людей, те же слезы… И это несмотря, что гражданская война закончилась десять лет назад.

Человек с патронташем был убит совсем недавно – позже хозяйки… Кто знает – может, Кабан никуда не ушел из деревни, а прячется где-то здесь? Ингус заскулил тонко, жалобно, по-щенячьи, затем, передвинувшись к двери, царапнул по ней лапой. Через несколько мгновений царапнул снова.

Пес подавал сигнал, что Кабан не ушел, находится где-то здесь, совсем рядом, - затаился, залег в ожидании. Скорее всего, кто к нему должен явиться. Карацупа, стараясь не издавать ни звука, - чтобы даже дыхание его не было слышно, приоткрыл дверь сенцев, выводящую наружу.

Двор по-прежнему был пустынен, тих, лишь две голосистые птахи, сидевшие на штакетнике, переговаривались  увлеченно, воздух уже налился зноем… Карацупа соскользнул с крыльца на землю, присел, словно бы снизу было лучше видно.

Дверь сарая, расположенного напротив крыльца, была распахнута настежь, что у нормального хозяина быть совсем не должно, справа, в глубину огорода уходила старая, прогнувшаяся в хребтине рига, отдельно стоял перекосившийся коровник, также старый…

Обнюхав землю около сарая, обежав ригу и коровник, Ингус вернулся к хозяину и, прыгнув на крыльцо, ударил обеими лапами по двери – он просился назад в дом.

Выходило, что Кабан либо вообще покинул дом, а заодно и деревню, либо все-таки остался в доме и забился в какой-нибудь глухой угол, что и пытался определить Ингус. Третьего, собственно, не было дано.

Надо было пустить Ингуса в сенцы. Карацупа вновь присел и одной рукой, очень аккуратно приоткрыл дверь. Пес протиснулся в теплую притемь сенцев.

Что-то в сенцах, в расстановке предметов, в численности их изменилось, Карацупа не сразу сумел понять, что именно – притемь сенцев ослепила его; в следующий миг он понял, что произошло.

Когда они с Ингусом входили в сенцы в первый раз, то к чердаку была приставлена лестница, сейчас же этой лестницы не было, - кто-то бесшумно, неприметно, может быть, даже бестелесно втянул ее наверх.

Все, Кабан находится здесь, никуда он не девался, может быть, даже ночевал на этом чердаке.

И как это он умеет, совсем не проявляя себя, почти не оставляя следов, - имеются в виду следы полновесные, а не зацепки, которые надо разгадывать, - передвигаться по пространствам земным?

Без лестницы или какой-нибудь приставки Карацупе на чердак не забраться, а уж Ингусу – тем более. Карацупа помедлил несколько мгновений и позвал с насмешкой в голосе:

- Эй, хозяин!

Упаси Боже иметь такого хозяина в доме! Обмотать бы поскорее ему руки веревкой и сдать в пограничную комендатуру, там Кабана быстро приведут к «общему знаменателю», выяснят детально, что из себя представляет Кабан и заставят отвечать по всей строгости закона.

Только за убийства, совершенные в этом доме, любой суд приговорит Кабана к высшей мере.

- Хозяи-ин! – вновь негромко, с прежней насмешкой в голосе позвал Карацупа, стукнул кулаком о стенку хаты. – Хватит прятаться… Вылезай!

Затаившийся Кабан молчал – и хитер был, и осторожен, и пуглив, как навозная муха… Вот натура вражья, как же тебя выманить с чердака? Забился, гад, где-то в старом сопревшем тряпье…

А выманивать его надо было. Иначе этот деятель кривозадый, готовый и коровой притвориться, и трехколесным американским трактором, и чертом, живущим в Амуре, - все готов сделать, лишь бы уйти от возмездия… А уйти он не должен никак. Слишком жесток этот Кабан, даже ребенка не пощадил.

- Хозяи-ин!

И вновь – ни слова от затаившегося Кабана, ни шороха, ни шевеления, ни скрипа, словно бы его тут и не было. Карацупа ухватил за края бочку, которая прикрывала убитого дедка в брезентовой куртке и легко перекинул ее к стенке. Ловко, одним прыжком вскочил на бочку, будто на подножку уходящего трамвая и едва выпрямился, как из глубины чердака ударил выстрел, за ним второй, два снопа огня осветили пространство, Карацупа стремительно присел, - успел только заметить, как громоздкая ломаная тень, деформировавшись, словно бы хотела рассыпаться на ходу, мелькнула в сумраке и исчезла.

Две пули проткнули воздух около Карацупы_одна пропела свою шепелявую песню около уха, вторая чуть не сбила с его головы фуражку.

- Не дури! – предупредил Карацупа бандита, сделал неожиданно для самого себя и недовольно поморщился: глупо предупреждать таких людей, это бесполезно и, если хотите, нереволюционно, их не предупреждать надо, а сворачивать им голову набок.

Во рту сделалось солоно, словно бы он сильно прикусил себе язык, в ушах звонко забились встревоженные молоточки, Запах крови был перебит едким кислым духом горелого пороха: Кабан пользовался патронами, добытыми в Китае, а что там за патроны, какой порох набит в гильзы, никому не ведомо.

Онемение было коротким, но и этих кратких мигов было достаточно, чтобы придти в себя.

Ингус, сидевший внизу около бочки, неожиданно напрягся и, часто заперебирав лапами, будто совершал разбег, прыгнул, Прыжок на бочку ему удался, хотя он чуть не столкнул вниз своего шефа.

 В ответ на звук прыжка из чердачной притеми снова полыхнул столб пламени, над головой Карацубы пополз синий мерцающий дым, пластом потянулся к приоткрытой двери сенцев, на улицу. Но Карацупа уже не бращал внимания ни мерцающий дым, ни на выстрелы – не боялся ни шума с грохотом, ни огня, ни сверкающего, будто смешанного с жемчугом тумана, он вообще здорово пообтерся по этой части в своем беспризорном детстве и все свои страхи оставил там, в прошлом.

В следующую секунду он стремительно подхватил Ингуса  под живот и тут же забросил пса, в старое сено, лежавшего на самом краю чердачного помещения. В то же мгновение Ингус метнулся в глубину чердака, - он был незаметен, почти невидим в сумраке размытого пространства, накрытого плотной дранковой крышей, Кабан его не засек, да и ожидал он, что к нему подкатится не собака, а человек, но подкатилась собака и Кабан даже вскрикнул неверяще, будто увидел нечистую силу.

Он снова пальнул, вспышка возникшая на стволе собственного револьвера, ослепила его, Кабан до боли зажмурил глаза, промычал что-то по-коровьи невнятно и снова надавил пальцем на спусковой крючок револьвера, сделал это вслепую и почти машинально.

И предыдущий выстрел и этот, четвертый по счету, были пустыми, в пятый раз Кабан выстрелить не успел, Ингус прыгнул на него и сбил с ног.

Науку, преподнесенную ему  во время учебы, пес помнил очень хорошо и вообще ему нравилось дело, которым он занимался. Кабан закричал – не мог поверить, что его могла сбить с ног какая-то молоденькая собачонка… У нее, наверное, хвост поджат так, что о кончик его она может потереться носом или вообще даже высморкаться, - в следующее мгновение крик  обратился в обычный дырявый хрип, - он сорвал себе голос.

Ингус поспешно переместил зубы на руку, в которой был зажат револьвер, Кабан завертелся от боли и выдернул из-за сапога нож, но ударить собаку не успел, на него навалился Карацупа, в несколько секунд переместившийся с бочки на чердак, вывернул Кабану пальцы, причем, вывернул так, что нож отлетел от того метра на три – ушел в дальний угол чердака сам, самостоятельно, на собственном горючем. Револьвер отлетел в другую сторону.

- Гэ-э-э! – заорал Кабан. – Ты мне пальцы сломал, сука!

- Ничего,- Карацупа сжал зубы, сдерживая себя – очень уж захотелось врезать Кабану по голове рукояткой нагана. – Это тебе наука на будущее.

- Гэ-э-э! – продолжал надсаженно хрипеть налетчик, замолотил сапогами по настилу чердака. – Ру-у… Руку сломал, с-сука, - через мгновение, полощась в собственных слюнях, он захлебнулся, закашлялся и Карацупа поспешно вскинул голову, словно бы боялся, что Кабан, как змея, брызнет ему в лицо ядовитой жидкостью, собравшейся во рту.

Ингус, видя, инструктор прочно держит бандита, не дает ему шевельнуться, зарычал грозно – почувствовал, что за голенищем другого сапога у бандита засунут второй нож, изогнулся, но руку Кабана не выпустил. Карацупа понял, по поводу чего рычит Ингус, перехватил вторую руку Кабана, затем, выдернув из кармана бечевку, прочно обмотал запястья Кабана, притянул друг к дружке, превратив руки в одну неловкую, похожую на обрубок культю.

Пес тем временем разодрал Кабану голенище сапога, вытащил оттуда нож и, рыча зло, мотая головой, ухватил его за черенок рукояти и отволок громоздкий тесак этот, который можно было использовать вместо гладиаторского меча, в сторону. Он ворчал и не выпускал из своего взгляда ничего, ни одного, даже самого малого движения бандита, лег рядом с ним, ощерил зубы – понимал Ингус, хорошо понимал, насколько опасен этот человек.

Вот и все.

На несколько мгновений и Карацупа и Ингус затихли. Карацупа соображал, как бы эту тушу, Кабана этого, спустить вниз, на пол сенцев… А ведь такого громоздкого верблюда спустить можно только портовым краном, никакое другое устройство с этой тяжестью не справится…

Но ничего. Русская натура – изобретательная, находить выход умеет и не из таких ситуаций, в том числе может сизоносому мордастому вражине и крылья приделать и заставить его ходить  по стенам вертикально.

Главное – Кабан пойман. И повязан.

Осознание этого придало Карацупе сил. Он рывком поднялся, подхватил за край лестницу, которую Кабан затащил на чердак, аккуратно спустил ее вниз. Потом подцепил Кабана одной рукой за шиворот, другой за связанные ладони и без особых усилий поставил на ноги. Хотя от едкого восклицания не удержался:

- Ну и наел ты себе окорока!

На это Кабан не ответил – нечего было сказать в ответ. Карацупа хоть и был ниже ростом на целую голову, но физически крепче Кабана, да потом тот каждый день выпивал целый чайник самогонки, а Карацупа самогонку не пил – ни чайниками, ни банными ковшами, ни стаканами.

Потому и был крепче Кабана. Вниз он спустился первым и подогнал налетчика:

- Давай-ка, любезный, двигай копытами… И не вздумай застрять посреди лестницы, иначе Ингус  тебе в заднице большую дырку прогрызет. Понял?

Развернувшись, Кабан опасливо глянул на Ингуса и, с трудом удерживаясь на краю чердачной стенки, сделал небольшой шаг вперед; пес среагировал мгновенно, с глухим внутренним рычанием оскалил зубы. Кабан пошатнулся – собак он боялся, сложился пополам, чтобы удержаться на месте.

- Ежели грохнешься – тоже ничего страшного не произойдет, одним гадом будет меньше, - спокойно проговорил Карацупа, - революция наша от этого не пострадает… Даже выиграет, понятно? –отвернулся в сторону: противно было смотреть на Кабана.

В ответ Кабан заныл, заездил плечами, единственное что – не захрипел только… Он боялся высоты.

- Давай, давай, слезай быстрее, - Карацупа тронул пальцами расстегнутую кобуру нагана, - не то я вынужден буду тебя подогнать.

- Гэ-э-э, - засипел Кабан подавленно, в ответ на этот вздох  Ингус вновь зарычал…

Как бы там ни было, через пять минут Кабан уже находился во дворе, в трех метрах от него, морща нос от тяжелого духа, идущего от налетчика и одновременно кося глаза на собственную тень стоял Ингус, готовый в любой миг прыгнуть на задержанного, но Карацупа сделал успокаивающее движение рукой:

- Не надо, он никуда не уйдет. Пошли в сельсовет, там есть телефон.

Пока шли по длинной, обсаженной горько пахнущей черемуховыми деревьями улице к сельсовету, из домов выглядывали люди. Видя Кабана, ругались все подряд, исключений не было, - бывал Кабан здесь и раньше и оставил очень недобрый след, матерных слов прозвучало столько, сколько Кабан, наверное, и не слышал за свою грешную жизнь. Карацупа спрятал свой наган в кобуру – Кабан уже никуда не убежит от него, каким бы проворным и изворотливым он ни был, - бесполезно.

И вообще, связанные руки могут почти вдвое сковать движения у любого бегуна, знатоки считают, что связанные руки – это даже хуже, чем связанные ноги, человек со связанными руками может в любую секунду ткнуться носом в землю. Кабан, похоже, это знал, он еле-еле волокся по пыльной деревенской улице, от жары стреляющей электрическими искрами, - то ли время тянул, то ли действительно выдохся.

Впрочем, внутреннее состояние его Карацупу не интересовало совсем, гораздо больше занимало, как чувствует себя Ингус? Ведь это было его боевое крещение, - ведь он держал первый свой экзамен… И он выдержал его, сдал на пятерку, и чувствовал себя неплохо, даже жара пса не брала, хотя самого Карацупу она допекала здорово, - сколько ни жил он на белом свете, столько и допекала… Видимо, в прошлые времена душа Карацупы принадлежала северному человеку, ценящему холод выше тепла.

Доставив Кабана в сельсовет, Карацупа объяснил, какого опасного типа он привел в главную деревенскую контору и велел начальнику сельсоветскому – одноногому инвалиду в красноармейской гимнастерке звонить в район, в тамошнюю милицию, - и сообщить о трех убитых, лежавших в избе на окраине улицы: пусть срочно направляется сюда милицейский патруль… Сам же препроводил бандита в так называемый холодный чулан, дверь закрыл на замок. Нашелся и бдительный часовой, лучше не придумаешь – Ингус.

- Ну а я попробую дозвониться до заставы – пусть высылают машину… Нечего этому мордовороту поганить сельсоветскую избу. Место его – в яме со льдом.

- Точно, абсолютно точно, - послушно покивал головой бывший красноармеец, - я сам таких давил и всегда буду давить… Несмотря, что японский снаряд оторвал мне одну ходулю.

Хотя телефонная связь была ненадежная, провода сопрели, наверное, еще при батюшке Лексее Тишайшем, и Карацупа и председатель сельсовета дозвонились до своих мест быстро; через десять минут из комендатуры за нарушителем выехал грузовой автомобиль с двумя конвоирами. Из района на мотоциклетке выдвинулся также милицейский дознаватель.

Солнце за окнами поднялось совсем высоко, растеклось по небу, как расплавленный кусок сливочного масла, вызолотило высокий полог до цвета спелой пшеницы, загнало и людей и скот домашний в тень. Дышать было уже нечем. Карацупа сел на пол рядом с Ингусом, обнял его, хотел что-то сказать, похвалить его, ободрить, но если честно, сил на это не было, он почувствовал, что очень устал.

А вообще, он давно не сидел вот так, - спокойно, вольно, расслабленно вытянув ноги, ни о чем не думая и не тревожась; прошло всего несколько минут и он уже перестал слышать голоса людей, пришедших к председателю сельсовета с каким-то громким вопросом, как перестал слышать и расстроенное шепелявое сопение матерого бандита, сидевшего в «холодной», а если честно – в обычном чулане, дверь которого была укреплена несколькими железными полосками, отрезанными от бочечных ободов – всего-то! – и лай двух деревенских дворняг, неведомо зачем прибившихся к сельсовету, считающемся, как и все подобные заведения, «казенным домом»…

Можно было подумать, что Карацупа заснул на какие-то короткие мгновения, но он не спал, глаза его были открыты, - увлекшись книгами в библиотеке хабаровского полка ОГПУ, он разработал способ снятия усталости, отключаясь на несколько минут,  - в «отключке» приходить в себя и всплывать на поверхность сознания отдохнувшим, даже немного обновленным,  и это ему удавалось.

Ингус, услышав на улице собачий лай, не среагировал на него, лишь шевельнул одним ухом, и все – в следующий миг вид у него сделался таким, будто он никого и ничего не слышит, Карацупа понял пса и обветренный рот его тронула улыбка: впечатление было такое, что пес вместе со следопытом также изучал умные книги в полковой библиотеке и тоже взял их на вооружение.

Пес был молодцом, большим молодцом – и путанные следы Кабана помог распутать, и в трудную минуту не сплоховал, и вообще на пару, вдвоем, они сработали очень неплохо. Да чего там «неплохо», бери выше – отлично сработали, ни один инструктор со своей собакой во всем пограничном округе так не сработал, ни у кого не получилось… А у Карацупы с Ингусом получилось.

Усталость отступила, пространство перед глазами прояснело, даже, кажется, раздвинулось, хотя куда ему раздвигаться-то? Если честно, некуда. Это – иллюзия, колдовские штучки, хорошо известные Карацупе, а может быть, даже и Ингусу.

Карацупа прислушался – показалось, что где-то гудит мотор автомобиля… Покачал головой  - нет, не гудит, это показалось… Кроме жаркой звени раскаленного воздуха ничего нет.

Он вновь обхватил Ингуса за шею, прижал к себе – молодец ушастый! Столько заслуженных псов пробовали выследить Кабана, а ни один не выследил. Кое-кто из коллег Карацупы вообще высказывал мнение, что Кабан – обычная нечистая сила, способная передвигаться по воздуху, потому он и неуловим. Насчет того, что этот нелюдь, пахнущий навозом – нечистая сила, верно, а вот по поводу того, что он, по-бычьи раскорячив ноги в сапогах, способен летать – враки. Не умеет он летать.

И никогда не сумеет, даже если со всеми своими потрохами продастся здешнему речному владыке либо повелителю чертей, поскольку таких злодеев, как Кабан, не любят даже в чертенячьем мире и плюют им вслед. Так было во все времена.

А пес у Карацупы растет талантливый, никто даже предположить не мог, что из криволапого, едва стоявшего на слабых дрожащих ногах щенка может вырасти такой удачливый сыскарь, - даже сам Никита не думал об этом, хотя в ученике своем не сомневался нисколько.

Он прижал голову Ингуса к себе покрепче и закрыл глаза – с удовольствием поспал бы сейчас часика два. И пес бы поспал с не меньшим удовольствием – право на отдых заслужили оба. Но спать уже не придется – слышно, как на краю деревни начал тонко подвывать мотор грузовика – машина попала в сырую низину, которую солнце никак не может высушить, забуксовала… Выберется из хляби автомобиль и скоро будет здесь.

Осталось совсем немного.

 

Валерий ПОВОЛЯЕВ

 

P. S. Несколько раз в жизни мне доводилось видеть Никиту Федоровича Карацупу, по праву считающегося пограничной легендой. Всегда немного усталый, - свое брали годы, - сосредоточенный, молчаливый, он часто появлялся  в Пограничном музее, что на Яузе, ходил по залам, иногда останавливался около стенда, посвященного ему, рассматривал свои вещи и оружие, потом шел дальше.

Я работал тогда в группе писателей, находившейся под крылом директора Федеральной пограничной службы Николаева Андрея Ивановича, группа наша базировалась также в этом музее.

Схваток с нарушителями границы – часто не просто нарушителями, а кондовыми бандитами, запачканными кровью, - у Карацупы было много, несколько сотен и ни одну из них он не проиграл… Как подсчитал историк пограничной службы Николай Лободюк, Карацупа «задержал 338 лазутчиков, а 129 шпионов и диверсантов, не пожелавших сложить оружие, уничтожил». Других таких следопытов в России нет и не было.

Работал он обязательно с собакой – Ингусом. Собак у него  после «найденыша, воспитанного в бочке», было несколько и все они носили одно имя, общее, ставшее знаменитым – Ингус.

Написаны о Карацупе были горы книг и статей, если сложить все вместе – получится целая библиотека, но пока я работал над этим рассказом, то пробовал найти на библиотечных полках хотя бы одно издание, пусть даже в простой бумажной обложке, - книгу того же Евгения Рябчикова, очень популярного очеркиста, - не нашел ничего. Все вымели из наших библиотек некие тихие старательные люди. Дай им волю, они вообще постараются вымести из России наше общее прошлое. А это несправедливо, непорядочно и даже обидно, вот ведь как.

Ушел из жизни Никита Федорович Карацупа не так давно – в морозном ноябре 1995 года, восемнадцатого числа. Это для справки.

На фото - Валерий Дмитриевич Поволяев

Фото с сайта liveinternet.ru                               


Другие новости


Протоиерей Всеволод Чаплин, Клуб 20/12 Наши элиты являются балластом в жизни России
Александр Михайлов, Клуб 20/12: Накопление информации в общих базах – это бомба замедленного действия
Юрий Сигачев, Андрей Артизов, Клуб 20/12: В октябре 64-го. Смещение Хрущова. Отрывок из книги

Новости портала Я РУССКИЙ