Пронзительные воспоминания о сибирской родне художника Анатолия Сивкова. Продолжение

Пронзительные воспоминания о сибирской родне художника Анатолия Сивкова. Продолжение

12/08/2021 00:08

Москва, Владимир Казаков специально для AP-PA.RU Продолжение удивительных мемуаров питерского художника Анатолия Сивкова (1952-2017)

 

Дед Ион, Иона Викторович Копылов


Дед сидел на сундуке - ватник, ватные штаны, пимы, а на голове шапка и хлебал похлёбку. И летом и зимой в одной одежде, кости уже плохо его грели. Ложка тряслась в его лапе дублёной и, ополовиненная, таяла в узкой щели бороды и усов, зелёных или протравленных сотней с малым лет. Помер он 116-ти лет от роду, мне тогда было 6 лет.

Глазёнки мы лупили на него с полатей - Нина, Нэля, Вовка и я - Натолька, мне казалось нелюбимый дедом Ионой - для них он был дед, а для меня прадед - седьмая вода на киселе. Бабуся не восхищалась долгожительством свёкра –"А чё ж ему не жить, с семидесяти лет ничё не делает!" Но дед всегда был ухожен и накормлен.

Спал он в закутке за печкой-камельком на узкой деревянной кровати, а кости грел на русской печи, взбирался на печь сам, помогал ему в этом только мой отец, если был дома. Над сундуком, мы говорили "ящик", висели ретушированные фотографии Николая и Петра, погибших на фронте сыновей деда Ионы. Рамки и под стеклом подкрашенные портреты молодых парней в картузах.

Деду платили какую-то пенсию за погибших кормильцев и это были его личные деньги, может и пенсию по старости получал. Карманные деньги у него всегда имелись и он их тратил по своему усмотрению - посылал Нэлю в сельпо за карамельками и селёдкой и угощал нас, не шибко балуя щедростью, меня совсем обделял, так у меня впечаталось в память. 

Выхлебает дедуля тарелку, выкурит самокрутку махорочную, подлиза Нэлька ловко их сворачивала, и пойдёт в центр деревни в Чайную. Сидит там долго и выпивает не меньше ста пятидесяти грамм водки, закусит селёдочкой с яичком и - домой.

Самый постоянный посетитель, местные в Чайной редко угощались, в основном шофера с проезжих машин ели там, ну и пили, конечно, на ход ноги. Два-три стола под свежими скатертями, буфетчица за прилавком да повариха в в кухне - деревенская столовая-ресторан 50-х годов. Там же на площади находились Сельсовет, Меретское отделение Райпотребсоюза, деревянная церковь без креста, но со складом на первом этаже и голубями на втором и третьем, Клуб, раньше он как раз в церкви и располагался, да длинное здание школы с палисадником.

Приходил дед Ион из Чайной своим ходом - километра полтора туда-обратно и засыпал во дворе в тенёчке, удовлетворённо похрапывая. Мухи путаются у деда в бороде, во сне сгоняет он их да не получается - опять спать не дают. Проснётся дед в ярости, а то и не мухи вовсе, а родные внучки, внук Вовка да этот Натолька соломинками елозят по дедушкиному лицу. "Грёб вашу мать!"- орёт дед и с палкой-дрыном за нами, попадёшься - зашибёт! 

Родом Иона Викторович был из под Кургана. Оттуда его и забрили в армию по рекрутскому набору на 25 лет. Служил дед Ион честно, на Шипке с турками воевал. Смутно помню как рассказывал он нам, детишкам, что мальчишка турчонок своровал у него что-то ценное. С назиданием нам, маленьким негодяям, рассказец.

Последние годы службы дед Ион тянул лямку солдатскую, но уже как унтер-офицер, в конвойной команде каторжан конвоировал. Пешком протопал всю Сибирь. Лошади полагались только для телег, саней с имуществом команды и каторжан, да у начальника команды лошадь под седом. Питались каторжане и конвоиры из одного котла.

И вот на привале говорит каторжанин деду: "А ведь я от тебя, Копылов, убегу сегодня...", и в глаза завлекательно смотрит. "Куда ж ты убежишь, пристрелю я тебя" - отвечает дед Ион. "Да промажешь ты, меня пули не берут, заговорённый я", - внушает варнак. На первом же переходе рванул каторжанин в лес без оглядки. Стреляет в него Ион Викторович, а пули мимо летят. Ушёл злодей! "Заговорённый он был, Ваня!"- утверждал дед моему отцу. Стрелял дед Ион до глубокой старости метко, просто трудно убить человека, с которым только что ел из одного котла. Подготовил каторжник деда, а то бы сдуру не промазал дед Ион.

В отставку дед Ион вышел в Сибири, женился на крещёной сибирской татарке Лукерье, купил дом, раскатал его и сплавил по Оби до Мерети. Собрал дом на новом месте, полутораэтажный, двускатный - стоит до сих пор. Две дочери и пять сыновей Ионы Викторовича родились и выросли в нём, а потом пять дочерей и сын Сергея Ионовича росли в нём. Последним родился и рос в этом доме я, уже не Копылов, и всего лишь правнук Ионы Викторовича. 

В Первую Мировую деду было за семьдесят, на фронте воевал только старший сын Матвей. Ион Викторович, как церковный староста, дружбанил с меретским батюшкой, тот лет на двадцать помоложе. Выпивали понемногу кагору церковного и силовой гимнастикой развлекались. Один становился с этой стороны церковных ворот, второй с другой. Кидает батюшка через ворота пудовую гирю, дед ловит и обратно батюшке, и по-новой, пока кагор не испарится. Выпьют опять молодцы кагору от души, бражкой разбавят и по солдаткам.

Сергей Ионыч, дед мой, служил немалым начальником - командовал бакенщиками от Шелаболихи до Камня-на-Оби, а также гребцами на своей большой казённой лодке. Моторы, на самом деле просто пускачи от тракторных дизелей, на лодки казённые установили только в середине пятидесятых.

В войну бронь от армии выдали деду - грузы стратегические по Оби доставлялись, а без бакенов и перевалок Обь не судоходна. Бакенщик на вёслах плыл от бакена к бакену и зажигал керосиновые лампы в них, а поутру гасил. Да на перевалках, дощатых больших пирамидах по левому и правому берегу, тоже следить за лампами требовалось. По перевалкам, выкрашенных бакенщиком в белый цвет, пароходы определяли курс свой - строго в створ плыть от одной перевалки к другой, а бакены стороной обходить - мель.

Пароход обстановочный "Бия" развозил бакещикам краску для бакенов и перевалок - белую, красную и синюю, да керосин для ламп. Хозяйство в подчинении у деда было протяжённое и смертельно ответственное. На такой должности нельзя не быть "партейным", и потому в доме у нас висел большой портрет Сталина, стоящего за столом в мундире Генералиссимуса. Даже лошади казённые содержались в небольшой конюшне в нашем дворе, кованые кольца для коновязи торчали в бревне, лежащем на деревянных тумбах.

И вот Сергей Ионыч провинился перед Ионой Викторовичем, уж не знаю чем. Стоит мой дедушка перед отцом своим, понурив голову, а тот дрыном лупит сынулю почём силы есть, а Сергей Ионыч и слова не молвит. Рассказывал мне об этом мой отец, сам я был мал тогда, ведь мой дедушка утонул, когда мне было два с половиной года. Помню лишь как во дворе стояла крашеная пирамидка с красной звездой поверху - партийный!

Сами похороны я проспал, никто будить ребёнка не стал, и ревел я безутешно, что не видел как несли деда на кладбище, но казалось мне, что несли его на большой лопате, которой вынимают хлеб из печи. И помню - уплывает лодка обстановочного старшины, моего дедушки (мы звали его "тятя"), среди гребцов мой папа, а я бегу по берегу за лодкой, и сквозь слёзы грозно велю взять меня с собой...

 

Копыловы

По маме я Копылов. Прадед Иона Викторович Копылов прожил 116 лет, 25 лет прослужил в царской армии, освобождал Балканы. Родился в 1842 году в Курганской губернии, или как тогда это называлось? Вышел в запас и женился на крещёной сибирской татарке Лукерье, фамилию не знаю.

Когда я родился таких как я, правнуков и правнучек, у прадеда - все его звали дед Ион, была тьма. Моя мама так говорила о своей бабушке - красивая тихая татарочка. Во всех Копыловых её масть чувствовалась, даже во мне. Иона Викторович был голубоглаз, светловолос(как говорили, я то помню зеленовато-седые волосы и бороду, пышные). У деда Ионы было пять сыновей и две дочери, Марфа и Пелагея, они вышли замуж и я о них больше ничего не знаю - уехали. Первый сын Матвей родился, когда Ионе было за сорок весьма.

Почти все мужики Копыловы сидели в тюрьме или в лагере - за драку или убийство. Пётр и Николай Ионычи погибли в Отечественную. Пётр - в одном бою с Александром Матросовым, его раньше Матросова подстрелили, но поскольку бой стал знаменит, Петра Ионыча посмертно наградили орденом. Николай играл на мандолине и гитаре, любил плясать. Забирали на фронт его из Барнаула, туда собирали всех призванных, мама, ей было четырнадцать, провожала дядю и помнит его на отплывающей палубе, весёлого и поющего.

Матвей ещё в Первую Мировую попал к немцам в плен, знал немецкий и в Отечественную был переводчиком в высоких штабах, однако получил и там тяжёлое ранение и вернулся с войны капитаном - самое высокое звание за всю историю Копыловых.

Григорий Павлович, внук Ионы, в детстве сам себе выбил глаз, что его мужскую стать вовсе не портило, и на войну он не попал. Но попал в лагерь в Юрге, за драку, всего два года, но война! Копали никому не нужный котлован (Платонова Гриша так и не прочитал!), потихоньку загибались.

И тут этап на Колыму, на почти верную смерть! Товарищ научил Гришу "замаздырить" - внести в ранку дрянь из нечищенных зубов - на этап брали только здоровых, главное не попасть в списки этапируемых, а там будь что будет! У Гриши распухла рука, температура под сорок, его не взяли на этап, хоть по всему он был из самых подходящих.Хотели руку отрезать, но как-то обошлось. А у товарища-советчика не обошлось - оттяпали ногу до колена, и он был рад, что легко отделался.

Из этого своего заключения Гриша привёз Нину, тоже отсидевшую, не знаю за что. Они поженились и жили в любви с наскоками ненависти, детей у них не было. Но попозже воспитывали Гришину племянницу Любу как родную дочь. Нина, статная и как я теперь понимаю, жутко сексапильная, могла тремя словами окоротить любого, хоть с бабами было и сложнее, но видно было, глотку перегрызёт.

Гриша работал бакенщиком на Оби, хорошо ловил рыбу, охотился - мой отец научил и пристрастил его к охоте - жили не бедно. А летом перевозил через Обь, говорили - зА Обь, заготовителей сена, ягодников, рыбаков - 10 копеек, а набиралось немало, лодка у него была большая казённая, со стационарным мотором. Но он не один возил за Обь, конкуренция! Был инвалид без одной ноги, всегда передвигался на мотоциклике, тоже имел лодку, и вот решил убрать конкурента! Идём мы утром к переправе, чтобы за Обью сено собирать, а на высохшей глинистой тропе свежая кровь, и немало!

Бабуся умная была, всё почувствовала. Стоит лодка гришина, кровища, и борт дробью пробит . Побежали в деревню, а Гриша уже в Больничке, сам дошёл. Стрелял в упор сын инвалида,15-ти лет. Гриша могучей рукой отвёл ствол берданки, и дробь только руку пробила. Пацан убежал и Гриша, истекая кровью, два километра брёл до больницы, маленькой, но помогающей. Отца и сына посадили, приговор был мягок - пацан плюс инвалид войны, да никто и не настаивал на суровости.

Григорий Павлович Копылов крепкую породу нёс в себе, жаль, никому не передал. Однажды его нашли спящим на улице, голова вмёрзла в оттаявший от тепла человеческого лёд, вырубили топором голову вместе со льдом и принесли, не проснувшегося, домой. Утром встал, квасу попросил.

Стихотворение Анатолия Сивкова
  
В голове, в левом заднем углу,
поселился томительный изверг .
Сплю не сплю -
он терзает мой мозг ,
не даёт передышки.
Надо череп сверлить,
удалять граммов восемь,
может проще забыть ,
кинуть голову в осень.
Но болит ещё что-то,
ниже рёбер в глуби,
выпью водки и что-то
полчаса не болит.

Картины художника Анатолия Сивкова

Начало здесь: Ассоциация Просвещенного патриотизма — Моя родня - сидельцы -2. Продолжение мемуаров художника Анатолия Сивкова (ap-pa.ru)

Ассоциация Просвещенного патриотизма — Моя родня - сидельцы. Из мемуаров художника Анатолия Сивкова (ap-pa.ru)



Другие новости


Олег Морозов: Уроки выборов. Крах
Галина Бурденко: Поэт-политик Данте Алигьери
Олег Морозов: И снова о коленопреклонении...

Новости портала Я РУССКИЙ