Инна Харитонова: Ожидание Лиды.

Инна Харитонова: Ожидание Лиды.

10/05/2022 16:47

Москва, Владимир Казаков для AP-PA.RU Рассказ "Ожидание Лиды" известной московской писательницы Инны Харитоновой.

 

                                                                        

Лида Козлова, наливая себе каждый следующий бокал, вспоминала, как в школе говорили, что повторение – мать учения и зачем-то, в который раз заставляли перечитывать все параграфы в разделе. Хотя в конце имелся специально придуманный, под названием "Повторение", с кучей упражнений, задания к которым начинались со смешных слов "спишите, расставляя".

Тогда еще, сидя на последней своей парте, в крайнем ряду у окна, возле шкафа с наглядными пособиями, Лида ничего не повторяла. Вместо этого она открывала учебник с конца, где на толстой бумаге цвели репродукции картин; глядела на чумазую, как с пепелища, "Дочь Советской Киргизии" художника Чуйкова; брала ручку и на соседней картине "Вратарь" пририсовывала всем ее футбольным героям по папироске.

Старого учебника Лида не жалела, отчасти и потому, что была последней в списке его обладателей. Еще в начале года за состояние книги Козлова поставила себе жирную двойку в соответствующей графе, продемонстрировав тем самым, первые признаки таланта объективности, который впоследствии Лиде мешал ровно столько же, сколько и помогал.

Внешности Лида была не однозначной. Самой ей казалось, что она не только некрасивая, но даже и ни капельки не симпатичная. Быть подлинной красавицей, как представлялось Лиде, ей мешала худоба, явная кривизна ног, торчащие уши и вяло вьющиеся темные волосы. Не видела она, что лицо ее, щедро вылепленное из всего большого и по форме неправильного, составляло в целом картину весьма приятную. Замечали это многие.

По утрам, когда шла Лида в школу, подтягивая каждые десять шагов хода, сползающие, вечно маленькие колготы, нет-нет, да останавливалась рядом с ней машина. Водитель предлагал Лиду Козлову, ученицу не слишком старших классов, "куда-нибудь подвезти".

Лида гордой не была, но ехать отказывалась. Боялась и искренне не понимала, почему рядом с другими девочками машины не тормозят. Так, может, и маялась Лида догадками, если бы не услышала на своем посудомойном дежурстве в школьной столовой, как учительница химии, ставя грязный стакан на грязную тарелку в приемное окно, советовалась с заучем: "У этой Козловой из седьмого в лице есть эдакое "иди сюда". Не заметили? Сидит на уроках вся такая, понимаете, не девочка, а смесь серной кислоты с розовым маслом.

Очень уже она какая-то, как сказать, не знаю даже, как выразиться…" Пока химичка подбирала слова, Лида за стенкой отскочила от раковины к зеркалу, дыхнула в него, вытерла рукавом и вгляделась. Ничего особенного Козлова там почему-то не увидела и весь оставшийся день провела она в размышлениях, как бы лицом своим научится делать "иди отсюда", запомнить, отрепетировать и учителей больше не нервировать.

Желание это было объяснимо. Лида совсем не хотела доставлять кому-то огорчений любого свойства и характера. Боялась, что после всякого такого, отвернутся от нее все и останется она вообще одна. Лида помнила, как говорили по телевизору, что любить надо только себя и никого вокруг не замечать.

Помнить-то помнила, но сказанному не верила и даже если бы захотела она так, как наставляла телевизионная женщина, то не вышло бы у нее ничего: не научили Козлову любить себя, и ценить себя тоже не научили.

Лиде было одиннадцать, когда отец привел ее за руку в интернат, велел пока сидеть на скамейке, рядом поставил на асфальт толстый зеленый походный рюкзак и куда-то ушел. Двор интерната был пуст, на клумбах зацветали нарциссы, вход в двери третьего корпуса преграждала огромных размеров лужа, посередине которой подбитой баржей плавал рваный резиновый мяч.

 Отец вернулся быстро, одной рукой поднял рюкзак, другой Лиду, перемахнул все через лужу, внес в третий корпус и сказал: "Это дочка ненадолго. Всего на одну четверть. А потом лето, дочка! Каникулы! Поедем куда-нибудь. А, дочка?". "А мама поедет?", - спросила Лида. Отец нахмурился: "Ты же знаешь, дочка, мама далеко". Лида знала. "Ты, дочка, давай, не скучай и не плачь, дочка. Пионер не плачет! Поняла? Ты сейчас придешь, разбери там, чего я собрал, и на полдник пойдешь как раз, поешь хоть. А я скоро за тобой, дочка, скоро!". Лиду отвели на второй этаж, показали кровать, шкаф, досыпающих тихий час соседок.

Развязали тугой узел на рюкзаке.

Воспитательница отвернулась.

Первое, что досталось из него, было по сезону не нужной оранжевой с капюшоном и надписью "Козлова Л." по подкладке осенней курткой, которую Лида проносила потом почти до конца восьмого класса и все это время к воспитаннице интерната Козловой никто не приезжал, посылок не слал, писем не писал, на выходные не забирал. Тоска.

Летом Лиду отправляли в лагерь. Сбегая с уборки территории, перелезала она через сетку ограждения, гуляла по поселковой округе, бродила по всегда пустым дачным улицам. Подтягивалась, упираясь сандалиями, на чужих заборах, оценивала хозяйство и иногда даже видела людей во дворе, которые жарили шашлыки, выбивали ковры, обнимались а, завидев ее, кидали: "Тебе чего, девочка?". Дети этих людей играли рядом. Иногда взрослые им кричали: "Доченька, принеси мне лейку!".

Ответ поступал быстро, но воспитанностью, как понимала Лида, не отличался. "Сама принеси", - чаще всего слышалось на просьбу. Лиде было обидно. Для своих родителей она готова была целыми днями таскать лейки, кастрюли и ведра, но ее об этом никто не просил. Но Лида верила, что попросят, и ожиданием своим только и жила.

Позже в интернате стали считать, что Козловой неслыханно повезло. Промеж девчонок о ней даже легенды пошли. Истории, в основном различные, к финалу, будто вызубренные, приобретали схожесть. "Жила Лидка, потом за ней мать вернулась, к себе забрала. Мать у Лидки в командировке была и не могла за ней раньше приехать. А тут приехала.

Но Лидка идти отказалась, потому что у ней уже был парень – у него дом свой в Соснах – с иностранной машиной, который в нее влюбился, когда она из школы шла". На этом месте шло дополнение, в котором прояснялось, что этой дорогой из интерната в школу и обратно теперь ходят все девчонки, только больше ни в кого не влюбляются.

"Парень этот, прикинь, купил ей взрослую синюю школьную форму, потому что Лидка в коричневое платье влезала с треском. А воспиталка не разрешила Лидке форму синюю носить". Пауза. "Тогда Лидка в школу пришла в расстегнутом платье, потому что уже застегивать его совсем не могла, а другого не было". Дальше следовал произвольный сюжет. Одни пересказывали, что Лида не помещалась в платье, потому что была крепко-накрепко беременной. Другие замечали, что у Козловой просто сиськи выросли большие.

Несмотря на расхождение в деталях, не исключающих обе версии, кончались легенды стройно: "Парень Лидку к себе жить взял. Мать ее хотела в милицию на него написать, но не написала, ведь Лидкин отец тут из тюрьмы вернулся и сказал ей, что если напишет, он ее убьет".

Из всего сказанного, в принципе, чистой правдой было все, кроме Лидиной беременности. (Хотя кто проучится?) Парень на машине был. Андрей. Мать была – как на грех, с каких-то стажировок вернулась. Возмущалась по вышеназванному факту сожительства.

Отец, лишенный давно родительских прав, объяснял, как мог, бывшей жене, что она конкретно не права и счастье дочери с хорошим и, что не маловажно, обеспеченным человеком, хочет порушить зазря. "Он же ее растлит!", - орала она Лидкиному отцу. "Поздно. Ее уже ты растлила", - отвечал мужчина.

Мадам Козлова не сдавалась, спорила, всхлипывала, поправляя двумя пальцами очки в тонкой золоченой оправе, бормотала что-то про то, как растила-растила девочку, а тут – на тебе. Отцу становилось противно, он хлопал дверью и уезжал к себе.

А Лида хотела одного, чтобы о ней не забывали, и чтобы прошлое ее выкипело до капли из кастрюли воспоминаний. Тогда, без прошлого, как ей мечталось, ее можно будет даже полноценно полюбить.

Про свою интернатскую легендарность Лида не догадывалась, не видела в своей жизни чего-то сверхъестественного. Ведь, не сказать, что какое-то неприлично масштабное счастье досталось Козловой по лотерее судьбы. Андрей выпал ей, пусть неожиданно, но вполне прогнозируемо. Был он первым, к кому Лида, сдавшись под натиском комплиментов, села-таки в машину.

Села и не пожалела об этом никогда ни минуточки. Приятный, вежливый, старше Лиды на восемь лет, он в январе кормил ее персиками, дарил ей белые розы на длинных стеблях и вел себя очень прилично – нагло не приставал.

Когда случилось все, что обычно случается после роз, мимоз, персиков и закатов, Андрей ее не бросил, как пророчили подружки, напротив, поселил у себя, купил собаку, опекал обоих, заставил поступить в институт. И, главное, ничего не боялся: ни угроз Лидиной матери, ни общественного мнения.

Учебное заведение, где обзаводилась профессией Лида, называлось Институтом культуры. Как считал Андрей, выбор этот был очень подходящим для будущего. Пять лет, как и положено, с умеренным успехом постигала Лида в институте науку постановки массовых мероприятий, а Андрюша ее осваивал новые возможности инвестиционного бизнеса.

Что это такое, Лида понять никак не могла. Когда получала диплом, Андрея, правда, уже рядом не было и жила Лида с матерью (плохо жила, но мирно), работы не находилось, перспектив не открывалось. Зачем училась, думала Лида и как сейчас слышала бодрый оптимизм Андрея:

-Почему плохо учишься? Почему тройки одни? Люди в твои годы уже собственными заводами владеют, пока ты трояки в зачетке носишь.

-В девятнадцать лет? – не верила Лида.

-Конечно, - убеждал Андрей, завязывая галстук. Как-то противно он это делал. В уже надетых, но еще расстегнутых брюках, по-утиному тянул губы к носу, запрокидывал голову, так и стоял, возле шеи ковырялся, сверяя каждое действие с зеркалом. Собирался Андрей ехать директорствовать.

"Хорошо тебе", - злилась про себя Лида – "Тебя двадцать семь и ты уже командир. Всеми командуешь, всеми руководишь, а, может, я не хочу так?". Спустя час, Лида мысленно просила у Андрея прощения за свое недовольство. Обязана была она ему и очень хорошо помнила об этом. В дом-то к нему пришла с одним полиэтиленовым пакетом, ничего у нее не было, даже трусов лишних.

Он все купил, в меру, конечно, без излишков. Сапоги, пальто, две юбки… Куртку оранжевую, наконец, выбросили… Научил, с какой прической лучше ходить и какой вилкой что кушать. Такая вот значилась за ним образовательно-воспитательная миссия.

Промахи были, позорилась Лида часто: то не могла в гостях отличить пепельницу от икорницы, то барашка фрикассе от телятины суфле. Но давалось ей, в общем, все легко и новость про то, что, мол, "хорошая ты девка, Лидуха Козлова, но пора тебе собираться и дом мой покидать", восприняла Лида пусть и без радости, но с безмятежным согласием.

Не любила ведь.

Распрощались, как союзники после выигранной войны, с грустью, но без желания встретиться вновь.

Андрей знал, что деваться Лиде некуда, но молчал, не вносил предложений. Ловил ложкой лапшу из куриного супа и смотрел за сборами. Отправив тарелку в мойку, вынул из кошелька две сотни  американских денег и протянул Лиде. Подумав, достал еще сто. Инвестиционный проект под названием Лида, видимо, кончился. Но она не тужила, прикинула.

Отец располагал только квадратными метрами своей сожительницы, нельзя туда было. Оставалась мать. Впервые за больше чем десять последних лет поехала Лида домой. Помирились кое-как, но быт новый осваивать было сложно и, чем дальше пыталась Лида присоседиться, тем хуже у нее это выходило.

Вроде бы и семью нашла, но совсем безрадостно было Лиде в новом доме. Лида уже толком не помнила, но, скорее всего, тогда, в этот первый год их совместной с матерью жизни, она с осознанной ответственностью захотела собственной семьи, крепкой и настоящей.

Благо, что и работа у Лиды появилась, семейный тыл прикрыть, если что вдруг. На работе Козлову ценили, правда, никаких массовых мероприятий организовывать не доверяли, но Лида и не стремилась, выполняя попеременно обязанности то одного специалиста, до другого.

Читала сценарии, договаривалась с именитыми гостями о посещении праздников, просматривала детские творческие коллективы, ездила отбирать костюмы, создавала фотоархивы. Мелкими перебежками набиралась Лида праздничного опыта, живя среди лент, воздушных шаров, цветов, салютов и с постоянным ощущением грядущего веселья и, как в детстве, с ожиданием. Лида ждала любви, зная уже к этому времени, что счастье не в том, что дома тебя кто-то ждет, а в том, чтобы человек, с которым ты живешь, всегда бы был тебе рад. А с этим было сложно.

Романы у Лиды, конечно, случались, но были куцыми, словно эпиграфы, и кончались романы где-то в начале первых глав, короткое повествование которых раз от разу существенно не менялось. Одинаковость эту Лида видела, но в зловещую закономерность-тенденцию не заносила.

После каждого такого меленького разочарования, отвлекалась она домашними скандалами и работой. С радостью бросалась к складу на отбор праздничных костюмов в человеческий рост – зайцев, белок, медведей и просто смешных человечков. Сама примеряла на себя ватные и поролоновые чехлы, особо любила костюм свинки, не розовый, а почему-то алый.

Кладовщики над Лидой смеялись: "Ты, Козлова, редкостно удачная свинья". Алый Лиду и вправду очень украшал, но в костюме она долго не была, потому, как шагу ступить в нем было невозможно, навык требовался. Точно такой же, как и в другом занятии, по работе со знаменитостями.

Не слишком нравилось Лиде это вынужденное общение с заносчивыми и часто хамоватыми представителями творческой интеллигенции, которые, долго сопротивляясь, потом все равно шли на праздники охотно и иногда даже забесплатно.

Лида звонила им и часто была обругана последними словами, не редко выслушивала беспочвенные оскорбления, на которые она, положив трубку, отвечала коротко и зло: "Вот урод", и тут же обиду забывала. Один такой, который сначала на Лиду накричал и, что нехарактерно, сразу извинился, тоже являлся очередным праздничным гостем, одним из всего пятистраничного списка возможных кандидатов.

Был он сыном известного режиссера, но сам по себе тоже ничего. Гость для массового праздника выходил из него малоподходящий, в основном потому, что не пел он под фонограмму, не танцевал под баян, не снимался в главных ролях кинофильмов. Зато он сам снимал кино, как выяснилось документальное и очень грустное, про войну, про боль и про человеческое равнодушие. Лида на просмотре даже всплакнула. Для Дня Победы, как она посчитала, выбор, в принципе, был достойный.

Из обывателей режиссера в лицо никто не знал, но здесь это не учитывалось. Лиде было важно, что согласился он показать пару не длинных своих документальных историй и сказать потом несколько слов. Лида тоже пришла, нарядилась. Сидела с обратной стороны сцены на коробке из-под аппаратуры в белом платье, курила, сбрасывая пепел в конфетный фантик, и слушала. Режиссер говорил мало, но образно. После слов его хотелось думать и плакать.

Лида потом бесконечно удивлялась этой своей способности плакать из-за всего того, что связано с ним, будь то его кино, его слова, его фотографии, его книги. Да! Он еще и писателем был. После банкета праздничного книгу ей свою подарил. Лида раньше никогда таких подарков не получала, но знала, положено автограф просить, и стеснялась, только протягивала ему книгу обратно.

А он все понял. Сам открыл и написал: "Лиде Козловой с любовью" и Лида удивилась, откуда он знает ее фамилию, но про любовь не подумала, решив, что так пишут всегда.

Вообще-то Лида книг почти не читала, не понимала ничего ни в прозе, ни в поэзии, только в сценариях праздничных что-то соображала, причем на уровне достаточно примитивном. Могла, например, сказать, весело будет или так, тянучка. За прозорливость эту Лиду на работе уважали. Нет, что-то она все же читала, про Анжелику и трех мушкетеров в интернате, про собаку Динго, когда с Андреем жила, про Евгения Онегина на третьем курсе.

Но больше всего любила Лида тонкую, зеленой обложки, детскую книжечку "Козетта", стащенную из школьной библиотеки. Любовь эта, понятно, была не из созвучия названия с родной фамилией, но не по возрасту смешной.

Мать на Лиду удивлялась, сама ведь ученая была, всю жизнь Толстым занималась. Лида от матери книжку прятала под матрас, как в интернате, и, перечитывая, видела в книге себя, щедрый кусок своего поруганного и обманутого детства, горелого и никудышнего, как кольцо лука на шампуре.

С книгой режиссера оказалось почти точно также, только другими словами и про других людей. Сердце щемило, слезы лились и Лида Козлова, как увлекаются по переписке, влюбилась в автора по книжке.

Читая, хотелось ей прижать книгу к груди, одеть на голые ноги старые резиновые сапоги яркого сиреневого цвета, кинуть короткий плащ на халат и нестись под дождем к режиссеру. Стучаться ногой в сапоге в его дверь. Ждать, когда откроет, и лежать потом долго собакой в его ногах, прямо так вот в халате, с мокрыми волосами и говорить спасибо. Плакать, размазывая слезы рукой. И еще, может быть, целовать его.

Все это представлялось до пронзительного ясно, что Лида и впрямь бы бросилась через лес, через три кольца дорог, задыхающаяся от счастья, от любви, от всего того, что раньше с ней не случалось. Лида бежала и бежала бы, ветки били в лицо, трава мокрая хлестала по ногам в резиновых, но коротких сапогах яркого сиреневого цвета. Без устали бежала бы, без печали, но… адреса она не знала, и, слава Богу, потому что по адресу проживал писатель с законной супругой и ребенком малых лет и Лиду в гости под дверь там никто не ждал.

Если призадуматься, то и сапоги у Лиды имели не заклеенную дыру на подошве, и дождь на улице занимался сильный, а простужаться ей совсем было нельзя, легкие слабые.

Писатель, кончено, сам позвонил, пригласил на концерт. Пришел в синей клетчатой рубашке, с толстым портфелем, без цветов, на отсутствие которых Лида не обиделась, и так рада была. С режиссером постоянно кто-то здоровался, жал ему руку, обнимал. Лида стояла рядом и тоже готова была здороваться с его знакомыми, но на нее никто не поворачивался, режиссер же ее никому не представлял.

Концерт был не интересный, скучный даже. Лида с режиссером имели соседние места, а поговорить не могли, неприлично как-то. "И чего он меня сюда привел", - соображала Лида, но до простого "большего некуда было" мыслью не доходила и успокаивалась. В конечном итоге сидеть просто так рядом тоже было хорошо.

Про книгу режиссер спрашивал Лиду мало, то ли решил, что критик из нее слабый, то ли не показались ему женские ее мнения. Достал из портфеля блокнот на пружине и стал что-то писать. Лида не поинтересовалась, предполагая, что у них, писателей, такое бывает. Но режиссер вырвал листочек и Лиде сунул. Скверным и будто бы даже не мужским почерком на листке был написан вопрос. Лида тоже достала ручку, ответила. Он спросил еще.

Диалог перекинулся уже на следующий лист, оставив из существенного на первом только признание режиссера в том, что Лида ему нравится (не "очень нравится", а просто – "нравиться", без очень), но тут же застрял. Причиной был не антракт – его концертная программа не предусматривала – а последняя реплика режиссера, оформленная в стихах.

Что-то Лиде подсказывало, что отвечать надо тоже стихами, которых, ясное дело, она никогда не писала, если не считать переделанных на похабные детских песен. Но как хотелось соответствовать! Лида перекинула волосы с одного плеча на другое, подперла щеку рукой, вздохнула и на четверостишие:

Переписка, как ириска,

Растворяется во мне…

Я сейчас бы выпил виски,

Так как "истина в вине"…

Ответила с заметным промедлением, но в рифму:

Я б тебя поцеловала,

Может, даже обняла,

Если б дал ты мне ириску,

Я бы век тебя ждала.

Режиссер оживился, расстегнул вторую по счету пуговицу от ворота и продолжил:

Жди меня и я вернусь

Даже с шоколадкой.

И тобою увлекусь

Явно и украдкой.

Кондитерская тема могла культивироваться еще листа на три, если бы Лида, в азарте стихоплетных успехов, не написала про то, что украдкой она не хочет. А режиссер на это спешно бы не ответил, срифмовав два далеких в его случае слова "женат" и "мармелад". Для полноты впечатления Лиде хватило первого.

На лобовую откровенность "про женат" она растерялась, и сочинить уже ничего могла. Расстроилась от такой прямоты и от мысли, что совсем ее, Лиды Козловой, чувства режиссером в расчет не берутся.

Зато к сведению принимались желания режиссера и он, поразмышляв над чем-то, спустя два месяца после концерта, решил проверить на деле правдивость Лидиных стихотворных намерений про поцеловать и обнять. Приехал с бутылкой водки, банкой красной икры, куском соленой форели. Без цветов. Лида знала, чем такое кончается, одновременно боялась себя и режиссера, а больше всего будущего, вернее его отсутствия. Очень ей хотелось, чтобы будущее непременно было.

Режиссер сидел напротив, сняв свитер, ужинал за ее столом, совсем по-семейному макал лавашом в овощной салат, выбирая со дна остатки сметанного соуса. Лида смотрела на режиссера и понимала, что детства уже нет, есть что-то другое и в этом другом она, собственно, не видела ничего кроме Андрея. Ни-че-го. Лида закрыла глаза и уже точно знала, что не скинет режиссерскую руку со своего плеча и режиссерскую жизнь со счетов своей жизни.

Будет ждать, сколько надо, этого известного в узких кругах и пусть не канонически ухаживающего мужчину, дорогого для ее сердца ровно настолько, во сколько оценивалась самая древняя валюта мира – любовь.

Но ничего такого не потребовалось. Хотя режиссер и не спешил уезжать, и засиделся до сих, что Лида думала, ночевать останется. Не остался. Сказал, в командировку ему надо, и обещал дней десять – не больше – и приехать. Не приехал и не позвонил.

Почему-то тогда, на двадцатые сутки ожидания, Лида впервые в жизни пожалела, что выбросила оранжевую куртку. Очень надо было ее оставить жить, эдаким тряпочным памятником жизненному обману. Козлова налила еще, вспомнила, как свисал из мусорного бака выцветший курточный рукав.

Два дня торчал, будто махал: "Возьми меня обратно, не бросай", а за мусором все не ехали. Лида даже подходила к помойке, заглядывала в бак, хотела перекинуть рукав обратно, как бы сказав, "уйди отсюда", но не могла, рука не поднималась коснуться прежней жизни. Теперь вот поздно…

За последнюю неделю неначитанная Козлова сообразила, что лучше всего рифмуются, и, более того, подходят друг другу слова – боль и алкоголь, особенно в сочетании "Алкоголь снимает боль". Свесив ноги в носках с табуретки, Лида весь вечер болтала попеременно то правой, то левой; раскачивалась, держась за острые края; напевала; переставляла взад-вперед бокал; глотала из него; наполняла снова.

"Повторение не мать учения, а родительница мучения", - объективно оценивала ситуацию Лида. Не грустно, но досадно ей было от всей этой истории. Не за себя досадно, за режиссера. Почему-то верила она ему, как когда-то отцу, обещавшему приехать через месяц, и вера эта слеплена была из огромного уважения к режиссеру, которого, как получалось, он вовсе не заслуживал. Это обижало. Лида, как размороженную говядину через мясорубку, каждую минуту прокручивала туда-сюда свои воспаленные чувства и много плакала. Не от вина, от беспомощности.

За сотни километров от Лиды шла война, современная, и требующая к себе внимания. Съемочная группа документалистов, на границе одного района с другим, попала в обстрел. Многих ранило. Режиссера забрали сразу.

По дороге в военный госпиталь, собирая по кусочкам сознание, как мальчик Кай льдинки для слова "Вечность", он думал: "Есть ли шанс? Был ли это снайпер или просто пуля, и лучше, чтоб пуля, потому шансов больше. И, наверное, не так уж и больно. Можно терпеть. Кровь только течет. Отовсюду. Или это чужая. Нога болит. А госпиталь хороший. Помогут. Сам снимал когда-то. Главное, чтобы все обошлось, а иначе – как?"

Режиссер проваливался в забытье и снова возвращался. Машину трясло на отсутствующих дорогах. "Мой ребенок – счастье мое. Забыл сказать его матери... Лида… Хочу вернуться… Вернусь?".

Режиссер попытался приподняться, опираясь на локоть. Ему казалось, что так легче говорить. Собрав слюну в сухой рот, он задал единственный важный в жизни вопрос: "Что со мной будет?", но ответа не услышал. Врачи молчали. 

Инна Харитонова

Текст и фото предоставлены автором.


Другие новости


 Наталия Ерменкова: Обращение к писателям всего мира
Группа народного шансона поет про Пятую колонну
 Александр Тихонов объявил бойкот США и потребовал от них покаяться за бомбежки более 30 стран

Новости портала Я РУССКИЙ