Продолжение воспоминаний художника Анатолия Сивкова (1952-2017) Мои хирургические опыты-2

Продолжение воспоминаний художника Анатолия Сивкова (1952-2017) Мои хирургические опыты-2

05/01/2018 11:00

Москва, AP-PA.RU Продолжение воспоминаний питерского художника Анатолия Сивкова (1952-2017) о времени и о себе. Мои хирургические опыты-2

Продолжение воспоминаний Анатолия Сивкова (1952-2017) Мои хирургические опыты-2

 

Об этом эпизоде нужен отдельный разговор со следственным экспериментом вкупе. После Сочи мы с Мартой пили и ели, как после взятия Берлина, и диплом я легонько вел к завершению. 12-го июня 1981-го года возвращаюсь в нашу конурку на Крестовском, зная, что Марта принимает своих старых друзей, звоню, опять звоню...Молчок, открываю своим ключом, свет не горит, но белая как бельмо ночь, брюнет рвет одежду на моей любимой.

 С ходу бью в хищный нос, краем глаза вижу второго. В отличие от большинства моих опытов я был в тот раз невыносимо трезв, это и подвело. Брюнет хлюпает кровью, Марта ревет, второй козел не отрывает жопу от стула. На столе недопитая бутылка коньяка, сразу будущая “розочка”, смекнул. Как мог грозно велю брюнету, по его бормотанью понял, что кавказец, "Иди на кухню, помой лицо!".

Свет не горит, горит Белая Ночь! Вернулся из кухоньки умытый кавказец и всадил в грудь мою мой же кухонный нож, немалый. Упал я на диван, пнул его ногой, а он всё молотил моим ножичком, пробил мне левое предплечье, кисть правой руки, скользнул по голове, или уже черепу? Незабвенная моя любовь Марточка кинулась на гада, он и её рубанул ножом.

Ситуация: я лежу на диване, зажав левой рукой грудь, откуда кровища хлещет, ногами отбиваюсь от джигита, Марта рыдает и тоже зажимает рану, джигит отворачивается от моих ботинок, а второй козёл так жопу и не оторвал от стула. Марта закричала:"Вы же нас убьёте! ", и они тут же исчезли.

Джигит, как позже выяснилось, вольнослушатель в Академии , а жопостул и вовсе выпускник грёбаной Академии, зассали непоправимости, и слиняли. Лучше бы Скорую вызвали...Марта в углу недвижная лежит, из меня кровь торопится на волю, сам себя рванул спасать. Полночь, луплю левой рукой в двери, правой рану зажимаю, никто так и не открыл, о чудный отзывчивый русский народ! Синяк на ладони левой руки не исчезал больше месяца, да так и не исчез, если внимательно и безучастно взглянуть. Бегу, хотел бы посмотреть, как я бежал в эту полночь. Из будки телефона-автомата на пр. Динамо пытаюсь звонить в Скорую, и безвольно сползаю вниз.

Так бы всё и кончились, труп в телефонной будке, труп в квартирке, и два художника с чувством вины. Но мимо гуляли парень с девушкой, и углядели как безвольно опал в телефоне крупный чувак. Господи! Дай им Всё! Вызвали Скорую, затащили моё полумёртвое тело на четвертый этаж, дождались ментов и медиков и исчезли! Главная, в определённом смысле, моя потеря в жизни, может они были ангелы?

С трудом милиционеры (уважаю) на , как и раньше, одеяле, отнесли меня в Скорую, но тут я на самом деле почти не дышал, слова не мог сказать, как ни старался. В Скорой решили, что я без сознания, и не стеснялись.”Бабу довезём, а мужику п---ц”. Я с ними согласился, и ждал от себя чуть-чуть проникновенного. Смерть, как ни как. Дышал на миллиметр. Привезли в Институт Скорой помощи Джанелидзе.

Почему так много в России врачей с Кавказа, любят-ненавидят ? Раздели догола, положили на жутко холодную каталку в бесконечном как жизнь коридоре, и забыли. Мечтаю о простыне или саване, чтоб потеплее было. Один ххх вот-вот помру, так хоть в тепле. Заколотило,  затрясло, а мимо идут люди специальные в белых халатах.

"Я труп?" "Да!" - орет всё, коридор, плывущие по мне взгляды проходящих в вечное и недоступное мне блаженство хххплётов в халатах. Иногда, кровь из носу, надо делать усилие, рвать нитки и канаты. Ухватил за руку кого-то, она аж заверещала, и закрутилось: ”В операционную, хуё-муё, иглу!”. Огромная, не дай Вам Бог увидеть, игла для откачки или отсоса крови из лёгкого. Толстенную иглу направляют между рёбер и кулаком вбивают в окровавлённое легкое, тянут поршень и высасывают ненужную там кровушку. Целят скоропомощные хирурги в левое легкое, еле дыша рекомендую правое, посылают неуча на ххх , пробивают без пользы левое, извиняются, пробивают правое, отсасывают кровь, и я начинаю дышать. Большая привилегия, мы же не рыбы.

Я испытал одно из больших моих счастий -я задышал, с всхлипами, с соплями, но я дышал, две минуты не подышите, и поймете моё счастье. Или не поймете, тупорылые. Лежу в палате, в соседней палате моя раненая любовушка. Узнал об этом, когда выбрался покурить на лестничную клетку покурить, тяжко без сигаретки! И она там тянула сладкий дым. И у нее была пробита клетка для дыхалки, но курила, как и я, поэтому и любили друг дружку. Втихаря и не успешно даже пытались в закутках трахнуться, приятно вспомнить. Курили всегда рядом с шахтами лифтов, лифт поднимался, и с ним вместе, поднимался крик, вой, лепетанье боли, неимоверной боли, лифт поднимался вверх, а у нас догорала сигарета в мясе ладони. Детишки верещали как не знаю кто.

Институт им, Джанелидзе, кто выжил, помнит. Первым появился следователь, как да что. Я не врал, всё и рассказал как помнил. Потом от института пришел преподаватель, я был на дипломе, и помимо сочувствия их интересовало, буду я этом году защищаться, или ....Буду, прошелестел я. Забрели Гриша и Игорь с бутылкой коньяка, вроде армянского, хряпнули в садике, они нежно и жадно трогали мою рану, под бинтами и чем-то ещё. Подал официальное заявление на выписку, потому как раньше срока, хирург орал в ухо, что я чудом жив, нож между аортой и сердцем, миллиметр и я труп. Прав, курилка, но я уже жив и пошел ты на самовывоз.

Когда пишу это я, толстый, самодовольно страдающий объект, а на моей мишени мелкий субъект, безмолвный , блистающий оком, и вроде бы это тоже я. Он бы по другому рассказал об этом, и даже о том. Не оживить субъекта, но объект ещё жив. Я , Толик, жив, слушай меня.

Выписался из Джанелидзе, чуть жив защитил диплом, на пять, чем горжусь, подписала диплом Татьяна Георгиевна Бруни, ещё из тех времён дама. Загудел на радостях, и тут рука, как и раньше, но уже правая загнила, зашили рану на кисти гусиной ниткой, но с заразой, и рука разбухла, и стало мне плохо. Сам напросился в больницу, с температурой сорок, привезли и на ночь глядя сделали операцию. "Как звать тебя, отрок?" спросили."Толик...", ответил я ,"...и я Толик. .." - ответили мне уже в тумане. Туман до сих пор.
 По распределению работаю в Пермском Драмтеатре, всего лишь втроем отмечаем день рождения моего однокурсника Вити В., очередного художника в нашем театре. Хвастаюсь, что занимался самбо, кидаю через плечо третьего собутыльника Кокорева, режиссёра двухметрового роста . Правое колено хрустнуло, скорая помощь, разрыв мениска, всю ногу с тыльной стороны закутывают в гипс, вкусно называемый "лангет". В театре выпуск спектакля, на работу доставляют на директорской "Волге", домой же часто приходится добираться на трамвае, и это в крещенские морозы! "Лангет" промерзает, нога тоже. Помаялся я с этим коленом до самого теперешнего дня.

В 91 году умер отец, два дня не дожил до 64 лет, теперь я уже пережил его. Горе, как он напевал мне маленькому: "Горе горькое, по свету шлялося, и на нас невзначай набрело …" и горе мне представлялось в виде бродяги сохатого.

Вернулся в Ленинград, как раз тогда его переименовывали в Санкт-Петербург, и сороковины отмечали вдвоем с Толиком Синкиным, он помнил моего отца по его приездам в Ленинград. Не хватило, кинулся за добавкой, а год то 91, сухой закон. Как обычно тормознул машину, водилы продавали водяру с наценкой. "УАЗик", три мужика в салоне, надо, мол, чуть проехать, сразу и деньги отдал на две бутылки. Что-то долго едем, на это мне отвечает сзади сидящий: "Не торопись, счас доедем, я тебя успокою вот этой железячкой" и помахивает тяжеленным коленвалом.

Пытаюсь дверь на ходу открыть, дверной ручки нет. Приезжаем на трамвайное кольцо на Крестовском острове. Травка ещё зелёная, Невка, парк рядом, красота. Сбивают меня на карачки, молчу. Недолго спорят, по голове меня отоварить, или по спине. Радуюсь, что на сороковой день после отца помру. Бьют, теряю сознание. Очухался, ещё трамваи ходили, на 12-м добираюсь до дома. На мне был дорогой плащ, шляпа, часы, ничего не взяли. Жена вызвала скорую, перелом трех рёбер. Перемотали тулово простынёй, вот и вся хирургия . Чувствуешь наступающий кашель, оттягиваешь его наступление, сколько можешь, но - искры из глаз, рёбра разламываются!

До сих пор не пойму, что это за народные мстители, борцы с алкоголизмом подвезли меня? Ходили слухи о ментах-энтузиастах, в неслужебное время на служебных машинах, но без примет милицейских очищавших город трех революций от всякой накипи...По возрасту подходят, да и по повадкам.
Я не помню на мах своих хирургий, заглядываю в заметки. Заглянул - вспомнил. Уже нигде не числюсь, но работаю много, крашу картинки на продажу, что попало, главное, чтобы покупали. 
Пьяная, совсем пьяная пора. Все, кто на Невском, друганы, художники от слова ху. У кого навар, тот и угощает, сегодня ты, завтра тоже ты, а потом я, или наоборот. Ну а бандиты были в роли кураторов. Пили с Гией и Чесноком, через полтора года его, тщедушного и отчаянного, изобьют и полумёртвого скинут в Смоленку , и не станет Чеснока.

А пока я с какой-то бабой, нашей собутыльницей, еду в трамвае, опять двенадцатом, до её хаты. Цель не ясна, главное куда-то дальше от своей халупы на Литейном. Приехали, разлили, выпили, даже ни слова не вякнули - грозный муж. Квартирка малюсенькая, как и муж, но спорить не стал, съебал. Трамваи не ходят, на такси денег нет, в парадняке колотун, и уже жильцы на меня косились, того и гляди ментов вызовут. Дверь на чердак открыта и лестница есть.

Полез, упал, лестница навесная, сорвалась. Упал то всего с полутора метров, даже не ушибся, но вслед за мной лестница грохнулась, и прямо на мою левую щиколотку. Больно. Дотерпел до утра, доковылял до трамвая, и ещё терпел два дня, пока недружелюбная соседка не вызвала скорую. Десятая больница , для бомжей, как все считали, быстренько загипсовали лодыжку, перелом оказался, две ночи скрипел зубами - больно! - и выписывают, даже без костылей, во двор Литейный 31 привез меня медводила, прошу помочь подняться на четвёртый этаж, без слов уезжает.

На руках и одной ноге заползаю в свою конуру. Начинаю натурально голодать, запасов, даже крупы какой-нибудь нет, денег нет, нога ноет. Звоню, приезжает сумасшедшая Ирина, где она теперь? Привозит рис , спасает. Даже трахаемся. Потом Боря рыбину кету привез, долго её хавал. Друзья алкоголики с водкой и пирожками веселились у меня, пока соседи не сдали нас ментам. От отделения рядом со Спасом-на-Крови поутру шкандыбал на одной правой. Под гипсом началось брожение, жутко надо было чесать ноженьку, чесал метровой линейкой, расчесал, началось гниение, сам вонь чуял. Поднялась температура, разрезал гипс, вздувшиеся волдыри, посоветовали марганцовкой мазать.

Случайно заскочил приятель Дима, тут же стал вызывать скорую, поскольку сынок профессора, вызывал с разбором, благодаря ему попал я в поликлинику Речного Бассейна на Фонтанке, рядом со Старо-Калинкиным мостом. Температура сорок, и внутри сорок, с Димой успели литруху приговорить. На утреннем осмотре дядька в белом халате, немолодой и ушлый ,сказал, что рано привезли, лучше бы завтра, тогда бы он с удовольствием мог оттяпать мою ногу до колена, а теперь придётся лечить. Оказалось, зря расчёсы марганцовкой ублажал, загнили они, ногу разнесло, если бы не Дима, то гангрена.

А так, физиопроцедуры, ходить далековато, огромная поликлиника. Палата на шесть хануриков, у одного мозг видно через реденькие волосёнки, он то и оказался платёжеспособным. Зато легким на ногу, единственную, оказался я. Вот и бегал аж до Дома Моряков за водкой и лёгкой закусью. Даже через забор перерезал, там даже болезные тропку протоптали. Где-то неделю я жил среди лучших моих друзей, телефонами обменялись, обнимались, но, вроде бы, не целовались. Самый задорный, лежачий напрочь, подстегнул либидо непробудной пьянкой и накинулся на сестрицу с естественными грязноватыми намерениями. Всех срочно выписали, всю палату, даже не ходячих. На ночь глядя приехал домой, на столе чуть недопитая водяра, допил и уехал к Валере Забалуеву в Девяткино. Марганцовку всем не рекомендую.

Уже здесь, где теперь сижу. Три дня не реагировал на жжение еще в груди, где вроде сердце. Горит внутри, больно, необыкновенные ощущения. Вызвал скорую и закружилась. Когда везли в больницу, помру, думал. И жалел об одном, отремонтировал мастерскую, а потрудиться не придётся. Пытались везде возить на коляске, пренебрегал, я же кабан.

Потом трубки в член, в артерию на ноге, больно, но терпеть я научился. Унизительно было. Сразу оперировать не стали, через десять дней. Ходил курить в садик Мариинской больницы, обалденное место, царица Мария заботились о неимущих. В центре Питера, а птички курлыкают, и даже карет не слышно. Никого не звал, а посетителей много, и все любимые.

Хорошее было время, помрешь - заметят. Врачи и всё прочее в отделении выше всех моих похвал, даже не ожидал. Резали пять часов, грудь распахнули, из ноги левой куски аорты вынули. Ещё двое суток лежал в реанимации, орал: "Суки, освободите руки!". Не освободили. Спасибо, жив. Боли было много, но была цель - не помереть. Счастливое время.



Другие новости


Илья Криштул: Где любовь, комсомол и весна?
Мемуары художника Анатолия Ивановича Сивкова (1952-2017) (отрывок)
Реплика Дмитрия Епишина: Померяемся кнопками?

Новости портала Я РУССКИЙ