Дмитрий Конаныхин: Гул Земли. Посвящение С.П. Королеву и его поколению

Дмитрий Конаныхин: Гул Земли. Посвящение С.П. Королеву и его поколению

26/06/2021 00:15

Москва, Дмитрий Конаныхин для AP-PA.RU Какими молодыми они создают неслыханное, какими молодыми, навылет, яростно и красиво они живут, будто у них девять жизней, и… какими молодыми и красивыми они…

 
 

 

…После долгого перерыва возвращаясь к рассказу о людях Лунной гонки, о ныне забытых, ненужных, незаметных героях Большой страны, не могу избавиться от удивительной, простой и, тем самым, оглушающей мысли — какие же они все молодые.

Какими молодыми они создают неслыханное, какими молодыми, навылет, яростно и красиво они живут, будто у них девять жизней, и… какими молодыми и красивыми они… Нет, пока не о ней, не об окончательной, пока рано о костлявой, расскажу думку о другом.

Ведь они действительно, без дураков, на самом деле, чрезвычайно молоды — инженеры, взявшие на себя ответственность создать новое, небывалое, химики и материаловеды, лучше алхимиков Тёмных веков, соединяющие несоединяемое, электронщики и расчётчики, взасос готовые целовать и облизывать новые, заветные, удивительные кибернетические машины — не то, что отцы, навек запомнившие подлые слова о "продажной девке" чуждого нам империализма; влюблённые в расчёты ребята и девчонки, хлыстами диффуров загнавшие физический хаос окружающего мира в клетки матмоделей, металлурги и прочнисты, радиологи и сварщики, физики, блестящие фантазёры, бредящие Единым Законом мироздания – они не боятся, не стесняются, не

А вот что — "не"?

Чего боится и чего не боится молодость?

Как всегда, проще сказать об отрицании.

Всегда проще говорить, отрицая. Отрицая, ты стоишь на прочном фундаменте, ты знаешь, чего ты не хочешь точно — только потому, что ты уже это попробовал, знаешь, чувствуешь, хотя бы имеешь представление.

Атеист отрицает Бога просто потому, что бунтовщик понимает, ну, хотя бы и опасается, внутри трепещет, но прожитым опытом определяет для себя Бога — которого отрицает.

На иконе бородатый мужик. Смотрит. Да ещё и родители — крестятся. Старые, надоевшие, надоедливые, устаревшие старики. Отрицая родительскую волю и родительскую заботу, молодость чётко знает — что такое родительская забота — или, наоборот, радостно, свободно и так безопасно — всеми обидами на родительское невнимание, непонимание, недоверие, не…

Обижается. Всё через "не" — и настаёт пора выпорхнуть или вывалиться — кому как повезёт — из гнезда — ляпнул своё "не" — всё, лети, падай, только не ной — ты же молодой, да? Неважно.

Главное — где-то очень-очень глубоко в душе помнить тепло рук такой немножко надоедливой и суетливой мамы. С отцами не так. По ним реже скучают. Но… Так и с богами.

Ты боишься не успеть.

Не влюбиться.

Не познать женщину.

Не увидеть самый лучший рассвет твоего выпускного класса, такого же рассвета, увиденного твоей будущей мамой, всего через три месяца после звёздной ночи надежд, клятв, радости — и прозрачно радостного, звенящего рассвета, оказавшейся в оккупации.

Ты стараешься, ты с утра до поздней ночи стараешься — ты любишь своё рабочее место, ты с улыбкой вспоминаешь свои конспекты, свои лекции, записанные чётким, каллиграфическим почерком "из непроливайки" — ты же помнишь, как мама учила тебя писать пёрышком "с нажимом", чтобы заглавная буква в слове "Родина" или "Сталин" выглядела особенной, ты понимаешь, что, придя в конструкторское бюро, ты действительно должна забыть, чему тебя учили, потому что эти очкарики, чудаки, зануды, весельчаки и раздражительные буки — они знают гораздо больше профессуры, перед которой ты трепетала, ты понимаешь, что что-то сделать своими руками, за что-то нести ответственность — самой — это невероятно классно.

И, видя, как в Десятом цехе собрали твой самый первый узел регулятора давления, видя, как куски нержавеющей стали, которые ты и в глаза не видела в институте, ты видишь, как эти вычурные детали собрались в работающую штуковину — и на спине тает иней — ты так боялась, что ошиблась…

Ты же боялась ошибиться — в первый раз — даже признаться боялась, заливалась чаем, крепчайшим чаем, который привыкла пить, ожидая мужа из марш-броска на китайскую границу — Господи, это же только что было, но будто в прошлой жизни… И ты завтра побежишь, побежишь вприпрыжку — успевать вывалить, зарисовать, выспорить ту паутину линий, которой забита твоя упрямая рыжая голова.

Хотя… Нет, ты уже присмотрела отличный парик, как у той актрисы… Не помню, убегаю, пока, на бегу, давай, Эл, бегом, пять минут до проходной.

Тебе плевать на "лисий хвост" азотной кислоты, ты слишком хорошо помнишь, как обожжёнными ладонями зажимал трубки, как горел тулуп, который кто-то случайно набросил на тебя — ты бы сгорел по глупой случайности, но старый тулупчик тебя спас — ведь это ты сделал этот движок, который так бездарно взорвался, — у тебя опять что-то не получилось со сварными швами, эх, да как же так умеют немцы делать?

Ты же в Бляйхероде видел бесконечные ящики чертежей, выполненные с безупречной, оскорбительной глазу настоящего советского инженера немецкой точностью и пунктуальностью.

Ты, всю жизнь мечтавший опередить, быть первым, как пощёчину воспринимаешь то, что успели те, чьи братья твоего брата на войне убили, ты с головой залезаешь в сопло ракеты, долетавшей до Лондона, она летала, летала туда, куда ты мечтал добраться через несколько лет, ты каждой своей клеточкой понимаешь, как жестоко ты опаздываешь — и плевать тебе на выбитые следаком зубы, и плевать на доносчика, загнавшего тебя в шарашку, — ты успеешь, не о том у тебя душа болит, выжить бы, дожить, успеть, не загнуться раньше времени.

Ты уже умеешь не загибаться, ты помнишь глаза и улыбку старшего лейтенанта, который тебе — и всем! — крикнул "Поехали!", доверившись тебе, как маме, как папе, — тебе, чётко уверенному в себе, в ребятах, с которыми бессонными ночами сделал самое мощное оружие в мире, ты, мечтавший о звёздах на лагерной шконке, — ты понимаешь, что этот парень полетел и потому, что ты не ошибся, успел, рассчитал — всё получилось с запасом — и твоя ракета, рассчитанная на полезную нагрузку в несколько сотен Хиросим, она подняла в серебряной лодке русского человека к звёздам, туда, поближе к забытому людьми Богу — ты же помнишь, как Хрущёв подначивал священство? — А руки мамы помнишь? А свой костюмчик? А первый планер? Всё ты бы помнил, но — ты уже мёртв.

И никто не исправит самую главную ошибку твоей жизни…

Ты боишься не успеть, не поймать результат эксперимента — и ты лезешь в самое пекло, не обращая внимание на щёлканье обезумевшего счётчика Гейгера.

Тебе стыдно не решить, не понять, не додуматься, как сделать сверхчистый графит, ты просто не понимаешь, как можно не сделать то, что ты готовишься сделать всю свою жизнь, ты понимаешь, что от тебя лично, от каждого твоего дня, твоей такой слишком длинной ночи, слишком слабого сердца зависит, взревут ли движками небесные драконы чужой страны, поднимутся ли в небо и обрушат ядерный огонь на тысячи городов Большой страны — так бейся же, сердце, стучи, слабое, качай звенящую кровь, пусть воспалённая голова не мешает мечтать и жить, и творить — без всяких частиц "не"!

Сколько их таких — правых и неправых, и ненужных, и тех, без которых ты жить не можешь, сколько вас? Ты же помнишь, как перед Войной вы мечтали — и ты уже в потоке времени. Ты слышишь, как орёт, рычит, стучит, колоколами звенит огромное время Большой страны?!

Это ты — время. Ты его пустил, ты пообещал Хозяину — и ты сделал.

Ты через три года взорвёшь искусственное солнце, ты через пять лет заставишь это солнце гореть в реакторе стальной акулы, которую ты пустишь в глубины океана, ты создашь чудище, которое будет своим брюхом ломать непроходимые льды Севморпути – разве можешь ты в себе усомниться, позволить себе не успеть?!

Ведь они — сделали. Они успели. Они — дошли.

Вот они — выжившие, дожившие, успевшие — они здесь. Рядом. Отцы. Как их мало — отцов. Мамы, мамы, тёти, бабушки – и только руки отца, искалеченные разрывными, в упор. Ты не понимаешь, как отец своими клешнями держит топор, вернее, ты понимаешь, что по-другому нельзя, что это такая порода, планида, судьба — ну, кто-то же должен, да? "Несмелому не достаётся" — ты всегда думал, что это о шишках, но ты теперь понимаешь, что знает твой постаревший отец, лукаво щурящийся на твои лейтенантские звёздочки. "Что, сынок, как там — на китайской границе — сильно стреляют?"

И ты понимаешь. понимаешь уже застарелой памятью — что ведь это в пределах твоих двадцати пяти лет, нет, всего-то чуть-чуть больше — твой отец бросался под танк и стрелял в живых людей, и кровь из него текла — из твоего такого уставшего отца — кровь! — и было это в голодном Ленинграде, а не у ворот Поднебесной — и, пережив тревоги, пережив зрачок ствола китайского автомата, пережив щёлканье пуль по кустарнику Амура, ты понимаешь…

Ты понимаешь, что только чуть-чуть догнал время отца — он же вечно в своих чертёжиках, уже устаревших двухэтажных деревянных домов, которые для тебя — всё детство, все рассветы над туманной Сувалдой, ты — ты понял отца, счастливец.

Ты не боишься сильных мира сего, ты не боишься чинуш, ты не боишься вездесущих холуев и лакеев — ты наделён самой главной силой Вселенной — молодой уверенностью в своей правоте, в том, что ты это просто обязан сделать сейчас.

И ты ползёшь через предательски хлюпающие, хрустящие серым ледком, вонючие болота. И Генка простыл, и температура под сорок, и рация села, "свинью в эфире" транслирует третью неделю, — но бескрайние, до горизонта заросшие древесным мусором болота — они хуже струпьев, гнойников, парши — ты знаешь, ты всем собой чувствуешь, что там, в этой гнили планеты спрятано то, что заставляет дрожать твоё сердце — и ты вытаскиваешь Серёжку из полыньи, вы пьёте спирт, сушите одежду на горке, ночуете в продуваемой палатке, радуетесь, что нет гнуса, нет клещей, вы пьёте спирт, поминаете лучшего на свете друга, самого замечательного парня на планете — Стаса, сгоревшего от энцефалита, ведь вы поклялись назвать месторождение его именем, вы добьётесь, обязательно! — и вы с Генкой орёте от радости при виде радужных пятен на гнилой воде — это то, что заставляет вас плакать от счастья. И придут сюда молодые, и придут сюда умелые, проломятся по непроходимой трясине в самое сердце Гнилой Воды, смонтируют первую вышку…

И вскрикнет планета, и заорёт от своей силы, и рванёт вверх чёрная кровь преисподней, и будет бить так, что ты — чёрный, испуганный, счастливый, не можешь наглядеться, напиться, надышаться, изумиться силой открытого тобой Самотлора — стальные трубы рдеют ало — так раскаляет их бьющий фонтан нефти — крови Большой страны.

Ты даришь Родине новую кровь — ты, молодой и чумазый, который всю жизнь верил — и боялся не успеть — всей своей молодой башкой, молодой душой, ты — уже познавший вкус женских губ, разбитых надежд, всяких красивостей "Pardonne-Moi Ce Caprice D'Enfant", — и переполненный уверенностью, что — вот оно — получается!

Ты слышишь этот гул, ты ощущаешь его подошвами — всем собой — инфразвук, которым гудит твой завод, город, вся Большая страна, гудит душа, гудит кровь в жилах, гудит стекло в новом серванте — ты полгода пытался понять, почему в Залесске хрусталь так нежно гудит — пока не тебе не показали огромные, как мастодонты, первые компрессоры, качавшие холод небес в репарационную установку Лейландта, — и ты изумлялся ходу немецких машин, — положить руку на кожух и всем собой ощутить, как огромный кривошип толкает шток с цилиндром в пол-твоего роста — и эта огромная железная блямба сжимает раскалённый воздух и заталкивает его в другу ступень, та, злясь и раскаляясь, сжимает уже охлаждённый поток — и опять сумасшедшее биение молекул, и опять, и снова, и ладонь чувствует гул, вибрацию, столь огромную, что дрожит, неслышно содрогается молодой город, гудит земля, рокочет силой человеческих машин – и содрогается в сладкой немецкой похоти — ты теперь знаешь, почему в твои регуляторы подаётся управляющий пневмосигнал сорок семь атмосфер, да?

Ты же видел устаревших немецких монстров — а им на смену твои ребята — Боб, Валерка, пижон Генрих — ставят турбокомпрессоры, воющие от натуги, пожирающие атмосферу, чтобы затопить чрево домны, реактора, ракеты небесно-голубой волной жидкого кислорода. И в синеве стали, в синтезе реактора, в торжествующем вопле ракеты — и в крике того парня — "Поехали!" — гул твоей крови, гул твоего завода, гул Большой страны. И ты знаешь главное – ты это сделал.

Дополз. Дошёл. Рассчитал. Сообразил. Успел.

Ты.

Подсаживайся, старик, выпей крепкого чаю. Хороший у нас костерок. Переведи дух. Ты молодец, старик. Мы все — молодцы...

Дмитрий Конаныхин

 

 

(Из романа “Глубокий холод”. В оформлении использована картина А. А. Дейнеки “На учёбе”, 1961)


Другие новости


Андрей Быструшкин: Что мне не нравится на Западе
Музыкально-патриотический фильм ДОНБАСС ЗА НАМИ
Олег Морозов: Уроки выборов. Крах

Новости портала Я РУССКИЙ