Александр Палладин. Послезавтра была война (глава из мемуаров отца «Зарубки на сердце»)

Александр Палладин. Послезавтра была война (глава из мемуаров отца «Зарубки на сердце»)

10/11/2018 00:17

Москва, Александр Палладин для NEWS.AP-PA.RU Весной 1940 года я начал работать в журнале «Самолёт», ответственным секретарём редакции.

 

 

Журнал затеяли первые Герои Советского Союза Каманин, Молоков, Ляпидевский, Леваневский, Слепнёв, Громов и другие. Предназначался он для лётной молодёжи — воспитанников аэроклубов и авиационных училищ. «Самолёт» был литературно-художественным и общественно-политическим ежемесячником, печатался на отличной бумаге. Среди авторов были выдающиеся учёные — теоретики воздухоплавания, конструкторы летательных аппа­ратов, асы советского неба, герои Хасана и Халхин-Гола. Печатались в нём и поэты, писатели.

 

Лучшим аэроклубом страны за 1940 год Центральный совет ОСОВИАХИМа признал Канский. Канск — сибирский городок со слабой в те времена промышленностью. Основан на берегу Енисея в 1622 году. От Красно­ярска, центра огромного края, находится в двухстах километрах к востоку.

 

Мне предстояло написать для «Самолёта» очерк о лётной молодёжи далёкого клуба. Экспрессом Москва-Владивосток в середине марта отправился с Северного[ныне Ярославского — А. П.]вокзала в незнакомую даль.

 

Канск. Захолустье! В прежние времена именно о таких се­лениях говаривали: скакать туда — не доскакать. И какие же там объявились чудо-богатыри, сумевшие на зависть столичным и иным крупнейшим аэроклубам первичной подготовки лётчиков поднять своё детище на самую вершину!

 

На станцию назначения поезд прибыл глухой ночью. На слабо освещённых станционных путях неистовствовала снежная крутоверть. И морозец — явно за тридцать! Кругом — ни души. Дежурный по станции, к которому я обратился за адресом гостиницы, по-дружески советовал переждать метель на вокзале, до утра. Но, видя мою готовность немедля преодо­леть любые преграды, пояснил:

— Всё время прямо, по центральной улице. Она начинается с этого порожка. Через полчаса — по такой погодке не раньше — встретится дом, единственно освещённый об эту пору. Дом, как и все здесь — одноэтажный. Постучите.

 

Слепил снег. Темнотища — хоть глаза выколи. Ни человеческого голоса, ни лая собак... Наконец, ласково и зазывно проскрипела промороженная дверь. Изрядно озяб­шего, заиндевевшего, меня радушно встретила проворная старушка — дежурная по гостинице.

— С московского поезда? Милости просим, батюшка.

 

Хозяйка поддерживала сухими поленьями весёлый огонь в полдюжине печей, обогревавших номера. На просторном столе уютно булькал большой самовар. Благодать!

Местечко найдется?

Сколько угодно! Вам открою отдельный номер. Чайкуотведаете? Пельмешек сготовить?

И пельмени, и чай!

 

Старушка видела, что я молод, но продолжала величать «батюшкой».

 

Одноместная комната была жарко натоплена. Просторная постель показалась необыкновенно мягкой. Отложив с кровати груду подушек, удобно растянулся и заснул под вой метели.

 

Руководство Канского аэроклуба — его начальник и начальник учебно-лётной подготовки — коренные сибиряки, в недавнем прошлом военные лётчики, произвели самое отрадное впечатление. Они вроде бы стеснялись, что щеголяют в белых фетровых бурках, в добротных кожаных пальто с меховой подкладкой и пышным ворот­ником. Всё на них было премиальное. Но, скромные по натуре, эти люди с чистой душой и совестью чувствовали себя неловко среди своих неважнецки одетых и обутых воспитанников. К шумному ус­пеху, нежданно нагрянувшему на них в связи с блестящими дости­жениями в работе клуба, не привыкли и привыкать решительно не желали. Но приезду корреспондента порадовались: рассчитывали на помощь в преодолении имевшихся препон.

 

Показали классы теоретической подготовки, аэродромные службы. Всё выглядело образцово, привлекательно. Чувствовалось: клуб, по-сибирски деловито и хозяйственно обосновавшийся в неведомом городишке, и впредь не уступит первенства.

 

Вечерами, в классах, руководство клуба знакомило с учлётами. Какие славные парни! Серьёзно-деловитые, презиравшие многосло­вие. И до фанатизма влюблённые в авиацию. Кумиром каждого был Чкалов.  Им и жила благородная элита сибирской молодёжи.

 

Чертовски трудно давалось осуществление мечты их жизни — покорение неба. После уроков в школе или рабочей смены они торопились на занятия в аэроклубе.  Большинство учлётов не были жителями Канска, приезжали со станций и полустан­ков, на тормозных площадках товарных поездов (пассажирский проходил утром, раз в сутки). Нужно обладать истинно сибирским здоровьем и неукротимым сибирским характером, чтобы изо дня в день переносить такие тяготы и лишения!

— В воскресенье — на аэродром. Будем принимать зачёты по самостоятельным полётам, — сказал начальник аэроклуба.

 

Накануне выпали такие толщи снега, что на автомашине не проедешь. Воспользовались аэросанями. Поднимая снежные вихри, они мчались вдоль бесконечного леса. На полпути пропеллер умолк. Мы вышли.

— Полюбуйтесь красавцами!

 

Мои хозяева указали на разлапистые ветви кедрача. На них тесно пристроились стаи тетеревов. Сотни и сотни нарядных птиц! Их яркое оперение сверкало и переливалось в лучах восходящего солн­ца. Тетерева с любопытством поглядывали на людей влажными бусин­ками глаз.

 

Начальник аэроклуба вскинул малокалиберную винтовку. Не целясь, выстрелил. Гулкое эхо выстрела, гулкое падение большой птицы. Её тело, низвергаясь с сука на сук, поднимало облака серебристой пыли и как бы издавало звук: шлёп, шлёп, шлёп... На земле рас­простёрлись четыре птицы. И удивительно: при выстрелах ни один тетерев не шелохнулся.

— Не думал, что окажусь в краю непуганых птиц, — удивился я ипопросил винтовку.

 

Я часто тренировался с малокалиберной, меня считали хорошим стрелком. Три выстрела — и ещё три тетерева заняли место в аэросанях.

 

На подъезде к аэродрому заметили волка. Услышав шум мотора, он припустился почему-то не в лес, а в сторону лётного поля.

— Возьмём живность? — полувопросил начальник клуба.

 

Водитель повернул аэросани. Хищник бежал с трудом — мешал глубокий снег. Когда вездеход настигал волка, он отскакивал в сторону. Пока аэросани разворачивались, матёрый отдыхал. Ло­вок он был, но наш водитель — ловчее. Новый разворот, и пропеллер разнёс свирепую пасть.

 

...Учлёты выстроились у самолётов. Механики чутко прислуши­вались к работе моторов, готовя машины к вылетам. Немногословные наставления инструкторов, короткая команда, и У-2один за другим взмывают ввысь.

 

Притихли наставники, наблюдавшие самостоятельные зачётные полёты своих воспитанников. Те, словно орлята, гордо распрямившие крылья, легко, вдохновенно проделывали в морозном небе сложные эволюции, показывали завидное искусство пилотиро­вания.

 

Мне приходилось бывать на клубных аэродромах Москвы, Сталинграда, Ростова-на-Дону, Новгорода, Серпухова. И каждый раз мною овла­девало острое чувство восторга молодыми пилотами. Но увиденное в глухом сибирском городке заворожило. И покорило.

 

И кто мог тогда представить себе, что тримесяца спустя на нашу землю нагрянут гитлеровские полчища?  Что и эти милые сибирские парни, люди с добрым сердцем и стальной волей, прой­дя ускоренный курс в военных училищах, ринутся в воздушные бои с фашистскими стервятниками, будут громить их, сбрасывать с небес? Что немало и канских ребят сложит головы в схватках с немецкими лётчиками?..

 

С аэродрома возвращались иным путём — берегом Енисея. Удивительная это картина — ледяной покров могучей реки. В какое-то мгновение, когда внезапно ударил мороз — самый лютый из лютых, — высокие и быстрые волны замёрзли на бегу. На всём протяжении виднелись как бы окаменевшие, крутые горбы Енисея.

 

По дороге обратно, в Москву, остановился в Свердловске. Требовалось разобраться в нерадении городских властей к нуждам местного аэро­клуба. Первым делом направился на широкую улицу, где летом 1918 года, в доме горного инженера, подрядчика и коммер­санта Ипатьева прекратилась династия Романовых.

 

Приземистое двухэтажное сооружение. В тот момент — март 1941 года — оно вместило в себя крайне неряшливо устроенный антирели­гиозный музей. Прошёлся по комнатам, которые некогда занимала семья бывшего царя, спустился на двадцать три ступени вниз, в комнату, где совершилась казнь. Просторная комната, доверху наполненная поленицами дров...

 

В назначенный час явился в горсовет. Мэр был ещё занят — при­нимал иностранцев. Наконец, группа разодетых дам и господ поки­нула его кабинет. Несколько задержавшись, следом вышел призе­мистый человек.

— Что поделаешь, — извинился председатель горсовета. — Одолели «гости». Особенно из Германии. Устремляются в дом, где нашла смерть их соотечественница — бывшая наша царица. Настаивают, чтобы им предъявили здесь некую «диковинку» — одного из участ­ников расстрела царской семьи. Да вы его встретили...

— Прихрамывает, с гладко выбритой головой?

— Да! Он и есть «диковинка».

 

Я рассказал мэру о том, как десятью годами ранее встретился в поезде с двумя бойцами отряда охраны царя, ставшими затем командирами РККА.

— Мне они знакомы, — сказал мэр Свердловска. — Они окон­чили Академию имени Фрунзе. Каждый из оставшихся в живых нам известен поимённо. Немногим из тех, кто приводил приговор в исполнение, удалось избежать расправы: белогвардейцы, ворвавшись в Екатеринбург, прочёсывали всё и вся, обнаруженных расстреляли на месте.

 

Окончание следует.

Фото из семейного архива

АЛЕКСАНДР ПАЛЛАДИН

 

 



Другие новости


Александр Палладин: Вот такое с Лондоном вышло кино
Александр Палладин: Тюренченский бой глазами Джека Лондона
Александр Палладин: Русско-японская война глазами Джека Лондона

Новости портала Я РУССКИЙ