Александр Палладин. Стрикулисты и продувные бестии (глава из мемуаров отца «Зарубки на сердце»)

Александр Палладин. Стрикулисты и продувные бестии (глава из мемуаров отца «Зарубки на сердце»)

27/11/2018 00:12

Москва, Александр Палладин, NEWS.AP-PA.RU Продолжаем разговор о интереснейших событиях, происходивших в писательской и журналистской среде предвоенной и послевоенной Москвы. 

Отец любил уснащать свою речь редкими, непривычными словами и выражениями. Одно из них — стрикулист: так автор «Зарубок на сердце» именовал авантюристов, пакостников и проныр.

 

В предвоенную пору в журналистских кругах Москвы велось много разговоров о хитроумном авантюристе, совсем ещё молодом человеке Борисе Пургине. Пургин работал в «Комсомольской правде». Когда-то его, беспризорника, усыновил ответственный работник. Окончив школу, Борис стал работать в наградном отделе крупного государственного учреждения. Однажды утром он не явился в отдел, бесследно исчез.

На Халхин-Голе шли жестокие бои. В редакции фронтовой газеты подвизался молодой журналист. После разгрома японских самураев он прибыл в Москву и предложил свои услуги редакции «Комсомолки». На груди у парня — три высших боевых ордена.

— Часто приходилось бывать на передовых позициях. Там и получил эти награды, — рассказывал он коллегам.

Пургина вскоре повысили: он возглавил военный отдел газеты. Однажды уборщица, передвигая его рабочий стол, увидела, как из ящика выпало что-то блестящее. Подняла — боевой орден. Приоткрыла ящик, а там — ещё два. Находку передала ночному дежурному по редакции.

Утром Пургина спрашивают:

— Откуда у вас столько орденов?

— Мои награды, — и он предъявил орденские книжки.

— Почему не носите их?

— Мне и так неудобно: идёшь по улицам — все на тебя глазеют.

Ордена Пургину вернули, посоветовав надёжней хранить. Судя по их номерам, ордена были выданы в год, когда Пургин был ребёнком, но это никого не насторожило. Без внимания оставили и другой случай, когда из шинели Пургина, рухнувшей с вешалки, посыпались литеры набора какого-то текста, незаконно вынесенного из типографии...

Завершились бои с белофиннами. В газетах публиковали указы о присвоении звания Героя Советского Союза особо отличившимся воинам, печатали портреты героев. Появился в газетах и снимок Пургина. Увидев портрет, молодая сотрудница наградного отдела того самого учреждения, где Пургин начинал свою трудовую деятельность, радостно воскликнула:

— А мы думали, Борис пропал!

Опытные её сослуживцы, однако, восторга не выразили.

В Сокольниках организовали весенний кросс. Главным судьёй заранее утвердили Пургина, но на старт он не явился: в этот час Пургин давал показания следователю по особо важным делам:

— Ордена? Я снимал их с мундиров убитых командиров. При себе всегда имел чистые бланки и орденские книжки, взятые в наградном отделе. В них я и вносил своё имя. Звание же Героя устроил так. Работая в «Комсомолке», во время ночного дежурства позвонил по вертушке в наградной отдел Наркомата обороны, представился адъютантом Берии [в ту пору возглавлял советскую внешнюю разведку — А.П.]: «Наш молодой разведчик выполнил особо важное задание в дни боёв с белофиннами. Отдельно представлять его нам неудобно. Лаврентий Павлович просит включить его в одну из групп награждённых. Прислать его к вам?.. Выпишите пропуск на имя Пургина, он у вас будет немедля». Я взял редакционную машину и поехал. Как и предполагал, всё прошло быстро, без осечки.

Судьбой Пургина занимались большие люди. Их решение было единодушным: человек социально опасен.

…Долгие годы заместителем председателя Советского комитета защиты мира (СКЗМ) был драматург Александр Евдокимович Корнейчук. Видел его я часто и постоянно дивился его бесцеремонности, которая подчас перерастала в откровенную бестактность. Корнейчук нередко приезжал из Киева на заседания президиума комитета, и каждый раз повторялось одно и то. Позволив председателю СКЗМ Н. С. Тихонову [видный русский советский поэт — А. П.] открыть собрание, Корнейчук беззастенчиво отстранял его, усаживался на председательское место и брал в свои руки бразды правления. На Николая Семёновича и смотреть было неловко. Сядет в сторонке, молча насупится, от волнения краснеет и бледнеет. Думалось: пристало ли маститому писателю без конца терпеть унижения?

Сотрудниц комитета Корнейчук рассматривал не иначе, как частицу собственного гарема. Строптивости не терпел... Ему явно доставляло удовольствие ни за что, ни про что унизить человека, если тот был ниже его рангом.

Как-то Александра Евдокимовича провожали поездом (авиации свою драгоценную жизнь он не доверял) на международный конгресс.  При народе он, словно капризный паныч, разругал последними словами популярного деятеля: купе, предназначенное Корнейчуку, оказалось не в самом центре вагона.

Читателю имя драматурга Корнейчука сейчас мало что говорит. При жизни же Александра Евдокимовича крикливая рать литературных дружков провозгласила его едва ли не классиком. За великие успехи в развитии литературы? Отнюдь! Корнейчук лихо умел подать себя, в нужный момент всегда оказывался близко к руководству. В известный период все публичные выступления Корнейчука, печатные и устные, неизменно заканчивались фразой: «Да здравствует наш ридный батька Сталин!». Затем «ридным батькой» он стал величать Хрущёва, зачастую — ни к селу, ни к городу.

Весной 1964 года в Большом театре отмечали 150-летие украинского поэта Тараса Шевченко. На вечере присутствовал Хрущёв. Торжественное заседание вёл Корнейчук. Публика недоумевала: кого, собственно, чествуют — Тараса Григорьевича или Никиту Сергеевича? Председательствующий надоедливо провозглашал здравицы в честь... «ридного батьки Хрущёва».

Объявив перерыв, Корнейчук немедля соединился с Киевом. По телефону распорядился: срочно выпускайте юбилейную медаль. А перед концертом объявил со сцены Большого:

— Мы только что получили сообщение из Киева. Там учреждена медаль в честь Тараса Григорьевича Шевченко. Первым этой медалью награждён Никита Сергеевич — за великие успехи в развитии нашей культуры.

Кликнув вновь здравицу «ридному батьке Хрущёву», Корнейчук вызвал публику на «бурную, долго не смолкавшую овацию».

…Кабинет, в котором заседал президиум СКЗМ, приоткрылся. Вышел Корнейчук. Придвинул телефон и начал накручивать диск. Следом показался Эренбург. Как всегда неразговорчивый, никого не удостаивавший взглядом. Молча Илья Григорьевич снял с вешалки пальто, меховую шапку, но тут головной убор вдруг оказался в руках Александра Евдокимовича.

— Илья, — задорно улыбнулся он, — твоя шапчонка? Неказиста! Где откопал?

Эренбург не терпел панибратства, кто бы перед ним ни оказывался. Подумалось: сейчас взорвётся! Однако ничуть не бывало. С каким-то виноватым видом писатель потянулся на ушанкой, ворс которой был изрядно потёрт.

— Она у меня с сорок девятого. В Штатах друзья подарили.

Эренбург просительно ждал, когда шапка наконец-то окажется на его седовласых кудрях. Натешившись, Корнейчук вернул её хозяину:

— Носи на здоровье!

Дружеская шутка? Трудно сказать. Слишком они были разные. Видимо, драматург рассчитывал на свою вседозволенность — и не прогадал.

 

Окончание следует.

 

Фото с сайтов

 

АЛЕКСАНДР ПАЛЛАДИН

 



Другие новости


Александр Палладин: Вот такое с Лондоном вышло кино
Александр Палладин: Тюренченский бой глазами Джека Лондона
Александр Палладин: Русско-японская война глазами Джека Лондона

Новости портала Я РУССКИЙ