Владимир Спектор: Жизнь еще была вся впереди. Советские 70-е. Продолжение

Владимир Спектор: Жизнь еще была вся впереди. Советские 70-е. Продолжение

04/09/2021 00:00

Луганск, Владимир Спектор, NEWS.AP-PA.RU Известный русский поэт Владимир Спектор рассказывает о Харькове 70-х годов, о службе в армии в Подмосковье. Музыка, спорт, интересы тех лет.

 

«ЖИЗНЬ БЫЛА ЕЩЕ ВСЯ ВПЕРЕДИ»…

                                               (продолжение)

Получив должность инженера-конструктора без категории с окладом 95 рублей, я попал в бюро вспомогательных механизмов, где мне искренне обрадовались и на второй день отправили на месяц убирать помидоры в подшефный совхоз, который располагался в деревне Печенеги. «Бомблять» - ещё раз повторил я.

Поселили шефскую «зондер-команду», как обозвал нас агроном, в бывшем коровнике. Свет и воздух – сказал бы Остап, глядя на наше помещение. Но роптать никто не собирался – свет (в смысле электричество) был, воздух – свежий до головокружения, помидоров к обеду – навалом, и водки, как выяснилось запасливо прихваченной с собой старожилами, тоже.

Для знакомства общество предложило мне выпить алюминиевую кружку этого божественного напитка под зеленоватый, но большой помидор. Дальнейшие подробности вечера знакомств я помню смутно с преобладанием негативных впечатлений.

Сбор помидоров – дело банальное, сверхусилий никто от нас не требовал, так что процесс шел ни шатко, ни валко, и основные события происходили после окончания жаркого полевого дня. Помню шефский концерт сельского клуба с выступлением хора местных ядреных красавиц, которые грянули песню-частушку:

«Эх, мать твою так, жареной картошки мэни, мэни хоче-хоче тыся-тыся трошки!» «Браво!» не кричали, потому что просто попадали в обморок от избытка впечатлений. Недалеко от нас располагались ещё две шефские базы – политехнического института, и фармацевтического.

Их базы (видимо, из чувства сострадания к студенчеству) были оборудованы более интеллигентно, там были даже телевизоры. Чуть позже каждый вечер мы шагали на базу фармацевтов и, хоть там были одни девушки, без всяких флиртов, что называется, затаив дыхание, смотрели премьерный показ сериала «17 мгновений весны». «А Вас, Штирлиц, я попрошу остаться!»

Эта фраза стала самой популярной на нашем полевом стане. Думаю, её впитали и помидоры, и ящики, и алюминиевые кружки. Но оставаться в нашем коровнике  тёплыми летними вечерами было занудно, и мы отправлялись в гости.

На базе политеха познакомились с отличными парнями (солистки деревенского хора почему-то называли их политикантами, может, думали, что в политехе учат политиков), которые устраивали дискотеки под кассетный магнитофон с продвинутыми записями «Битлс» и «Веселых ребят».  Но главное – у них был концерт «Вингс» «Банд оф зе ран». Интересно, икалось ли леди Вандербильд после наших плясок под песню сэра Маккартни…

Овощеводческая карьера завершилась традиционным застольем. В алюминиевой кружке на сей раз был биомицин (вино «Билэ-мицнэ»), который более щадящее отнесся к восприятию окружающей действительности. Тем более, вскоре она предстала в виде конструкторского бюро и задания заэскизировать, а потом разработать чертёж кожуха муфты сцепления канадского трактора «Версатайл», прибывшего на заводской полигон и разобранного на узлы и детали.

С тягостными сомнениями в конечном результате (зная свою способность к черчению) приступил я к выполнению задания, но не прошло и двух дней, как оказался на конвейере в заводском стальцехе. Это называлось «прорыв», длительность его обозначилась месяцем, а работа проистекала во вторую и третью смену и заключалась в перемещении шести- и десятикилограммовых узлов трака с ленты в специальные коробы. Жара возле конвейера была нестерпимая.

Прямо в спину дул огромный вентилятор, что было с одной стороны хорошо – охлаждало. С другой стороны – через неделю я был вознаграждён за труды тяжелейшим бронхитом и больничным листом. Кашель не проходил очень долго. Волшебным средством оказались банки, которые ставили в кабинете физиотерапевтических процедур. От них стало легче.

Последнюю неделю больничного я провел дома, порадовав родителей узористой спиной и неслабым кашлем. Но всё прошло. Между делом-работой мы с Толиком Ручкой с удовольствием знакомились с красавцем-Харьковом. Город нас очаровал.

Да, район ХТЗ был похож на Луганск. Но центр, Сумская со Стеклянной струей, площадь Госпрома, парк Шевченко, Черноглазовская, майдан Розы Люксембург… - это была настоящая столица, даже без метро (строительство его как раз завершалось). А какая «Вареничная» была на Сумской, и кафе «Пулемет» на первом этаже гостиницы «Харьков», и «Грот»-бар (почему-то именно так писалось название).

И ещё любимый магазин «Восточные сладости», где продавались действительно экзотические нуга, пахлава, всевозможных видов халва и щербет. Да и в универмаге в отделе пластинок я тоже нашел то, чего в Луганской «Мелодии» не было – подарочно оформленные наборы дисков Утесова, джаз-оркестра Цфасмана, Парада оркестров…

Сладости я привез в качестве гостинцев домой, и папа оценил их по достоинству, сказав: «Приезжай почаще и привози побольше». Но на первый раз в обратный путь поехала со мной мама. В Харькове жили родители её рано умершей институтской подруги, которые приглашали погостить у них. Вот она и решила воспользоваться приглашением, а заодно проинспектировать мой быт. Но и это не всё.

Был у неё хитрый план познакомить меня с дочерью другой подруги. Дочь звали Софией, и она училась в автодорожном институте. По этому поводу её мама была приглашена из Кременчуга в Харьков для семейной встречи с детьми (то есть, со мной и Софией). Встретились в парке Шевченко, покрытом, как ковром, ярко жёлтой палой листвой. На фоне синего неба и яркого солнца это было фантастически красиво.

Да и София оказалась красивой, яркой, стильной девушкой в красном наряде. Я ей не понравился. Тем не менее, погуляли, поохали, поахали… Мамы пошли в гости родителям подруги, а мы прошлись «впроходку» по Сумской, поговорили о том, о сём… Никаких общих тем не нащупали. Я проводил её в общежитие-гигант, на прощание договорились увидеться и, может быть, сходить в кино.

Я был доволен. Свидания в Харькове! Романтика… Мы встречались  вплоть до моего призыва в армию. Причём, сразу обозначили, что встречи чисто дружеские. Я стал частым гостем в общежитии, где привлёк внимание соседки Софии по комнате. Она тоже была из Кременчуга, крупная, статная, общительная… Но мне с ней было так же неинтересно, как Софии со мной. Почему всё так устроено…

Между тем, события шли своим чередом. Я ещё успел поперебирать гнилую капусту на овощной базе (со странным названием «Кагаты»), поучаствовать в ремонте окон и крыши конструкторского отдела. Но, самое главное, с горем пополам, таки, вымучил чертеж зарубежного кожуха муфты сцепления, чему был весьма рад. Ну, и военкомат меня не забывал. Военком был дальним родственником Толика Ручки и пообещал включить нас в хорошую группу, и чтоб служба проистекала не так далеко.

По секрету сказал, что эту будут войска ВВС наземные, то есть, обслуживание аэродромов и самолетов. Мы были довольны.  Последняя медкомиссия и собеседование завершились выдачей предписания явиться на призывной пункт четвертого ноября, а за две недели до этого я мог с чистой совестью покинуть гостеприимный завод с его не совсем тракторными хлопотами. Друзьями за это время я там не обзавелся.

Но главному конструктору, видимо, своей безотказностью понравился. «После армии – только к нам!» - напутствовал он меня. «Посмотрим» - про себя ответил я, понимая, что в общежитие меня не тянет, зарплата более подходит для анекдотов о ней, чем для жизни, а бесконечные «прорывы» рвут на части даже моё нестойкое представление о геройских буднях пролетариев умственного труда.

Напоследок ещё несколько слов об общежитии ХТЗ. Это было рабочее мужское общежитие с суровым бытом эпохи военного коммунизма.

Драки с поножовщиной завершали трудовые недели с регулярностью, приучившей запирать двери и на замок, и на засов. Вполне естественно, что желание возвращаться в него даже не возникало. В соседнем, женском общежитии жила моя коллега по бюро, хорошая и симпатичная Валя Бессонова.

Она устроилась на завод уже после меня, завершив курс обучения в каком-то техникуме. Служба в армии ей не грозила, и она была глубоко озабочена выбором спутника жизни и жизненных же перспектив. Думаю, что с её напористостью и жизнерадостностью всё у неё получилось, а я благодарен ей за фразу, сказанную на прощанье: «Володя, ты какой-то не такой, как все. Вот я чувствую, что всё у тебя будет хорошо, вот увидишь».

Что она чувствовала, так и не узнаю уже, но, кстати, несколько писем в армию с новостями производственной жизни отдела и бюро она мне прислала. И это было приятно.

Две недели до отъезда в харьковский военкомат, проведенные дома, были печальные. Мне не хотелось никуда уезжать, и я не мог понять, кому и зачем это нужно. Вот почему, всё останется так же, жизнь будет проистекать со всеми её радостями и приятными (пусть, даже иногда неприятными) хлопотами, а я из этой жизни на целый (с другой стороны, всего лишь) год исчезаю. Зашел в институт, попрощался с преподавателями, они посмотрели на меня с недоумением. Целыми днями читал и слушал пластинки.

Очень мне нравились тогда «Самоцветы» и «Весёлые ребята». «Вся жизнь впереди, надейся и жди» - эту формулу предлагала для внедрения в реальность беззаботная советская эстрада. Мне ничего другого не оставалось. Под стать настроению была и погода – серая и мрачная.

Слегка раскрасил настроение новый фильм Георгия Данелии «Совсем пропащий», который я посмотрел в «Комсомольце». Басов, Леонов, Кикабидзе и, главное, мальчик в роли  Гека, Рома Мадянов, - они все сыграли гениально. Лучше экранизацию знаменитой книги Марка Твена и представить невозможно. А Роман Мадянов сегодня – один из самых известных и популярных артистов.

Может, в кинозале кто-то рядом со мной чихнул, а я вдохнул разлетевшихся микробов (мне это свойственно), может, просто простудился, но ко дню отъезда на призывной пункт, я лежал с температурой и полным набором симптомов могучего гриппа. Несвоевременная хвороба напугала семью сверхсерьёзно.

Шутки с военкоматом плохи, и потому папа побежал со справкой к райвоенкому, и тот сообщил харьковскому коллеге, что недотёпа-призывник такой-то захворал, медсправка имеется в наличии, и потому на призыв прибудет, как только, так сразу. Криминала военачальник не обнаружил – заболел, но не воспалением хитрости, служить не отказывается.

Так что, «Лечись, студент!» - перефразируя героя «Операции Ы», пожелал мне комиссар, и я принимал военный парад и наблюдал за демонстрацией трудящихся 7 ноября дома по телевизору. Но уже через два дня я был в харьковском военкомате, выслушал мудрые сентенции о хитрожопости и наставления, что только больной на голову мог пропустить такую хорошую команду в элитный род войск. Замечу, что Толик Ручка таки отслужил, попав в ту самую элитную команду. Но никаких восторгов по поводу службы потом не высказывал. Хорошо лишь там, где нас нет.

А мне было велено прийти с вещами аж 30 ноября. То есть почти три недели предстояло жить неизвестно где. Можно было опять вернуться домой. Но это стало бы, что называется, продлением мучений. И потому я отправился в общежитие, где меня ещё не забыли, и где репутация моя была девственно незапятнанной. Традиционно посетовав на мое  и всеобщее разгильдяйство (сказано было круче и намного дальше от цензурности), администраторша поселила меня в отдельную комнату, которую обычно использовали, как кладовку.

Я это воспринял, как подарок судьбы и ощущал себя в ней, как номере-люксе отеля «Атлантик» («двухкоечный нумер оплачено», га-га-га). На следующий день, еле дождавшись приближения вечера, нанес неожиданный визит в общежитие к Софии. Её соседка была мне искренне рада. Но у них была как раз зачётная неделя, и я ощутил свою ненужность и неприкаянность. Мой образ исчез с их горизонта, растворяясь в завтрашнем воздухе. В котором все звуки мне слышались уже сквозь стук сапог.

Откуда-то издалека доносятся трубные звуки –

«Привет! До свиданья! Пока!» - ты слышишь, дыханье разлуки смешалось с моим и твоим, ты чувствуешь – через  мгновенье - Вот тут, где с тобой мы стоим, где слышится сердцебиенье –  Останется лишь пустота, лишь след от летящего взгляда… И вновь между нами черта, и жизнь, как сплошная преграда.

Оставшиеся до призыва дни я провел в конкретном одиночестве, гуляя по центру Харькова (благо, погода этому благоприятствовала), изредка посещая кино. Зато регулярными были визиты в кафе «Пулемет» и в «Вареничную».

Из всего увиденного в памяти остался лишь фильм «Земля Санникова» с потрясающей музыкой Зацепина и песней «Есть только миг». Дворжецкий, Даль, Вицин – участия этих великих артистов уже было достаточно, чтобы фильм получился запоминающимся. Потом уже читал, что во время съёмок одного из эпизодов пришлось временно опустить телевизионные антенны на крышах окрестных домов, в противном случае они попадали в кадр.

А в это время шла трансляция футбольного матча с участием сборной СССР. Когда она неожиданно прервалась, разъяренные болельщики выскочили на улицу и высказали режиссерам всё, что о них думали. От физических замечаний, правда, воздержались. А режиссёры замяли конфликт, выделив пострадавшим во имя любви к спорту по 100 рублей. Кто остался в выигрыше – сборная или болельщики, история умалчивает. Видимо, и те, и те.

30 ноября ранним утром я попрощался с общежитием, сдал постельные принадлежности и унылым, не строевым шагом отправился в военкомат. Он, кстати, был расположен недалеко. Народу пришло немало. Как выяснилось, это была отправка в стройбат. Не скажу, что это меня порадовало. Но и огорчаться раньше времени поводов не было.

Продержали нас на плацу, а потом в казарменном помещении до позднего вечера, и лишь потом объявили: «Все отправляются по домам. Завтра к семи часам утра явиться для отправки в часть на вокзал». Куда отправляться? В общежитие и опять проситься на ночь в кладовку? Выручил коллега по несчастью, с которым за этот день успели познакомиться и даже подружиться. Володя Смоляник окончил инженерно-строительный институт и оказался очень близок мне по воспитанию и мировоззрению. Он и пригласил меня переночевать. Оказывается, он уже был женат, и они с молодой супругой жили в однокомнатной квартире.

Если б я это знал, то, наверняка, отказался бы. Но случилось, как случилось. Мы допоздна ужинали, потом я устроился на кухне и старался быть глухонемым, «тише воды и ниже травы». Стараться пришлось недолго, ибо утро наступило по графику, и мы, не пропустив завтрак (последний гражданский завтрак был сладок и горек одновременно), потопали на вокзал.

В темноте нас погрузили в эшелон. Мы разместились в  плацкартном вагоне вместе с сопровождавшими нас двумя лихими и весёлыми сержантами. На вопрос, куда нас везут, они только посмеивались и отвечали: «Военная тайна, но служба мёдом не покажется».

Настроения это не добавляло, но кое-кому удалось повысить его градус припрятанным алкогольным запасом, а уж  закуски было столько, что хватило бы на два вагона. Добрались без происшествий за сутки. Выгрузили опять в темноте и куда-то повели. Опять построили, пересчитали, и прапорщик поздравил с началом ответственной и почётной службы в военно-строительных войсках.

Володя шепнул: «Наша служба и опасна, и трудна… Это он нам посочувствовал». Первым делом нас плотно, но незамысловато покормили перловой кашей, хлебом с маслом и чаем, а потом начался конвейер превращения гражданского человека в солдата, или, как здесь говорили, воина.

От снега побелел осенний день. Призывников из ближних деревень,

Озябших, привезли в военкомат. И мамы плакали, как много лет назад.

А капитан дежурный был так строг, от холода осеннего продрог,

От холода, от материнских слез. Не мог ответить на вопрос

Касательно дальнейшего пути, а также разрешить не мог пройти

Во дворик, где – близки и далеки, отправки ждали сыновья. Сынки.

Играл оркестр про белую сирень, Был белым-белым тот осенний день…

И мне не позабыть военкомат, где в первый раз окликнули: “Солдат!”

У всех отобрали вещи, пронумеровали и отправили на склад. Сразу скажу, что через год всё вернули в целости и сохранности. Самым страшным было то, что забрали пакетик с лекарствами, а среди них пузырек с каплями в нос. На почве аллергии у меня была хроническая заложенность носа, и я постоянно капал то нафтизин, то галазолин, чтобы более-менее свободно дышать.

Видя мой ужас, даже сержант заступился и попросил оставить мне капли: «Смотрите, товарищ прапорщик, какой он доходяга, скапутится без лекарств». На что прапорщик мудро ответил: «Если надо будет, подлечим, а не надо – заставим и научим. И вообще – отставить разговорчики в строю».

Забегая вперед, скажу, что проявлений аллергии за всё время службы не было вообще. То ли не произрастали в окрестностях Протвино вражеские мне лебеда, полынь и лисохвост (главные раздражители моей аллергии), то ли организм находился постоянно в состоянии стресса и аллергию в качестве дополнительного источника неприятностей просто игнорировал. Кто знает…

Но после демобилизации всё вернулось в полной мере. А в тот день лекарства были брезгливо отправлены в мусорный ящик, а я, страдающий и перепуганный,  пока ещё не строем поплелся в баню, где нас постригли «под Котовского», а после душа выдали сапоги, портянки и полный комплект солдатской формы, к которой нужно было немедленно пришить белый подворотничок.

Озадачили две пары кальсон и две нижние рубахи. Одна пара была с начесом, вторая тонкая. Это был зимний вариант. Ведь уже началась зима. А станция, на которой нас выгрузили, называлась Серпухов. Мы были в Московской области, и это не огорчало. Но регион, оказывается, считался северным.

Нитки, иголки и белая простыня были предоставлены, пошивочная мастерская с горем пополам заработала на полную катушку. По поводу носков прапорщик душевно предупредил, что не советует даже думать об этой гадости. Ибо лучше хороших портянок для служивого человека не было и нет. Наматывали портянки с тяжким сердцем. Ноги протестовали и думали о гадости.

О солдатах столько песен и стихов, сколько стоптано солдатских каблуков.

Но тачаются, как прежде сапоги, и не все еще написаны стихи.

Курс молодого бойца длился две недели и не был чересчур мучительным или изнурительным.  Но начиналось всё в 5-30 утра с команды «Рота, подъём, выходи строиться!»

«Подъём, подъём, подъём, вторая рота! И мы встаём, а как нам спать охота…» - слова народные. Одеться нужно было за 45 секунд,  но без гимнастёрки, и бежать на зарядку на плац. Но перед этим была волшебная команда: «Оправиться!» Это значит, давалось пять минут на посещение туалета. Толкотня была страшная, но все успевали.

Потом начиналось самое неприятное - зарядка. Было холодно, и даже два круга трусцой вокруг плаца не согревали. Комплекс упражнений (кстати, весьма полезный, в который входили легендарные упражнения «ножницы», «насос», «пропеллер», «пружина» и другие) запомнился на всю жизнь, теперь его знают и мои внуки.

После зарядки и перед завтраком было время для приведения в порядок себя и постели, причём явное предпочтение отдавалось последней. Она должна была быть аккуратно заправлена, иметь кантик, выровненный «по шнурке», а подушечка лежать «кирпичиком».

По шнурке равнялись и «табурки» вдоль ряда кроватей. Полы при этом должны быть выдраены «под цвет балалайки» и блестеть, как «котовы яйца». Это, так сказать, азбука армейской жизни. Кроме команды «Оправиться!» была ещё симметричная ей – «Перекур! Можно оправиться».

И тут начиналось самое несправедливое. Любители подышать тем, что убивает лошадь, получали возможность в течение пяти минут безмятежно насладиться покоем и зрелищем продолжающих выполнение боевых заданий товарищей, думающих, что тем самым они берегут здоровье.

Кому это может понравиться? Через неделю в роте некурящих не было. Перекур, так перекур. Для всех. И для меня тоже. Сигареты с фильтром считались дорогостоящим баловством. Поэтому курили «Приму» от «Дуката» или «Явы»» (харьковская считалась деликатесом, как дым отечества…), «Дымок», «Новость»…

Помню, как одному из нас родители прислали в посылке блок невиданного ранее «Честерфилда». Попробовали все. Вот это была гадость… Надо сказать, что после армии привычка исчезла вместе с командой «Перекур».

Строевые занятия на плацу сменялись задушевными казарменными беседами об Уставе и традициях, бесконечными уборками и политическими информациями. Кормили неплохо. Никаких неустанных отношений не было, поскольку и устава ещё не знали, да и все, как выяснилось, были земляками из Харьковской области. Тем не менее, замполит роты выступил с отеческим предупреждением:

«В некоторых отдельных случаях (он делал ударение на «я») некоторые старослужащие воины позволяют себе надругательство над молодыми солдатами. Как-то, могут отобрать для своего дембельского обмундирования новый ремень или шапку, а взамен отдать старые и изношенные вещи. О каждом таком покушении немедленно докладывать, и мы примем меры, чтобы впредь было неповадно. Но советую вам, сынки, когда будете посещать отхожее место по большой нужде, дабы не быть в дальнейшем в отчаянии (и опять ударение на «я»), ремень и шапку держать в руках, так чтобы злоумышленник их не смог легко отобрать. И сразу в голос звать на помощь. А ещё лучше ходить туда организованно, группами по три или четыре человека».

По-моему, никто из нас не лишился новенькой шапки или ремня, хотя строем в уборную и не ходили. Зато, почти строем посетили кабинет замполита, который провел с каждым душеспасительную беседу. Она была краткой, и суть его призыва заключалась в пожелании отринуть ложное чувство товарищества и докладывать ему лично обо всех случаях нарушения воинской дисциплины и распорядка дня.

Завершалось всё ласковым вопросом: «Знаешь таких нарушителей? Нет? Ну, смотри, чтоб доложил, если что». Я был встревожен этой беседой, на что Смоляник мне сказал: «Не заморачивайся». В моих глазах он был человек опытный, женатый. И я успокоился. Согласился ли кто-то быть глазами и ушами замполита, так и не знаю. На следующий день всех солдат, имевших высшее образование (а нас была 14 человек) собрали у командира роты, провели визуальное знакомство.

Старший лейтенант сказал, что мы должны быть образцом и примером, предупредил .что в роте около двадцати человек были в прошлом осуждены за кражи и мелкое хулиганство, но встали на путь исправления. Тем не менее, надо быть начеку. И, наконец, объявил, что почти все мы пройдём краткосрочные курсы сержантов, а некоторые даже без курсов получат сержантские нашивки и будут командирами отделений и даже замкомвзводами.

На этом и разошлись. Видимо, я не произвел впечатление на командира и сержантских лычек не получил (честно скажу, что не расстраивался, поскольку никакой потребности в них не ощущал). Но все остальные стали сержантами, в том числе и Володя Смоляник, с которым мы после присяги попали в разные роты и, практически, не общались. Дружба оказалась короткой, но тёплой. Где он сейчас, что с ним – увы, не знаю. 

Вообще, внимательно прошерстил социальные сети, и даже такую специфическую, как «сослуживцы». Нашел только одного из армейских друзей, который последний раз заходил на свою страницу в 2009 году. Боюсь даже подумать, почему. Видимо, наше поколение уже старовато для интернета. Хотя, исключения (в том числе и я) случаются.

Из двух соседних рот, где старослужащими сержантами были представители Узбекистана и Азербайджана, а молодыми – всё те же харьковчане, доходили тревожные слухи о несовпадении взглядов на окружающую действительность, заканчивающиеся физическими замечаниями с обеих сторон.

Причём, молодые, среди которых оказались харьковские хулиганы, имеющие за спиной судимости и богатый опыт выяснения отношений (это же стройбат!), сумели в доступной форме объяснить своим старшим среднеазиатским собратьям, что такое, по их мнению, хорошо, и что такое плохо. Короче, не на тех нарвались.

Но нас Бог миловал. Ничего подобного не было. Несколько раз мы попадали на плацу во время строевых занятий под командование легендарного своей злостью сержанта Ирисметова. Команды он издавал отрывистые и звучавшие диковинно: «Эрысь, эрысь, эрысь, двуо, тры! Л-л-левой! Н-н-ношку! Пездню за-пи-вай!»  Запевали. Модными были песни «Через две зимы» и «Не плачь, девчонка»  

 «Письма нежные очень мне нужны, я их выучу наизусть. Через две зимы, через две весны отслужу, как надо, и вернусь».

«Как будто ветpы с гоp, тpубят солдаты сбоp. Доpога от поpога далека.  И уpонив платок, чтоб не видал никто, слезу смахнула девичья pука. Hе плачь, девчонка, пpойдут дожди. Солдат веpнётся, ты только жди…»

После этих маршевых вокальных изысканий в неласковом сопровождении сержанта Ирисметова «Самоцветы» и Лещенко стали не такими любимыми. Хотя, они-то в чём виноваты…  С удовольствием орали в строю «Марусю»:

«Маруся раз, два, три, калина, чорнявая дiвчина в саду ягоди рвала. Маруся раз, два, три, калина, чорнявая дiвчина в саду ягоди рвала». С Марусей топалось веселее. С ней мы и прошли строевой смотр перед принятием присяги. Командование поставило оценку «удовлетворительно».  И слава Богу.

Была шинель мне велика. Погоны я пришил неловко.

Не уронил, все ж, честь полка, когда “В руках у нас винтовка”

Пел на плацу. Когда: “Не трусь”, – шепнул сосед. – “Тяни носочки…”

У ягод был различный вкус. А помнятся одни цветочки.

 

Пахнет армией зима. Строевых занятий топот,

Песен свист (куда твой Сопот!), снега скрип и кутерьма

Сводят вновь меня с ума. Пахнет армией зима.

Сапогами из сушилки, пирогами из посылки,

И не ведает сама, как на ту она похожа,

Ту, что строже и моложе, что растаяла в руке

В том военном городке…

 

К слову:

У меня с этим стихотворением такая история. По-моему, зимой 1979 года после командировки в Коломну перед самолётом назад, в Ворошиловград, у меня оставалось полдня, и я решил зайти в редакцию журнала "Советский воин". Меня бы туда, конечно, просто не пустили, даже с паспортом или заводским пропуском. Но накануне нам выдали шикарные удостоверения Литературного объединения имени Сосюры - с золотым тиснением, очень важные.

И меня без лишних слов пропустили в этот храм военной Музы. Сказали, на каком этаже отдел поэзии, я сел в лифт. Видимо, этаж был не второй. Ибо в кабинке я остался один, и пришло время открывать дверь. Но лифт оказался старинный, двухдверный, с массой кнопочек, и я застыл в недоумении - как же открыть дверь.

Длилось это, видимо, недопустимо для военного издания долго, и я прямо возле уха услышал командно-рявкнувший крик: "Открывай!" От ужаса я нажал первую-попавшуюся кнопку, и угадал. Дверь открылась. У лифта стояли два разъяренных румяных, благообразно-седеньких полковника, и один из них, с брезгливостью окинув меня взором, процедил: "Жаль, что гражданский".

А я подумал в ответ: "Слава Богу..." Дальше я без приключений нашел нужный отдел, отдал папку со стихами подполковнику, который через месяц прислал ответ: "Стихи упаднические". Но я так до сих пор не считаю.

Владимир Спектор

Начало здесь http://news.ap-pa.ru/news/i5267-vladimir-spektor-jizn-eshche-byla-vsya-vperedi-sovetskaya.html

Фото с сайтов otdih.pro      crafta.ua                



Другие новости


Олег Морозов: И снова о коленопреклонении...
Евгений Жаринов: И Жан-Поль в этой картине встаёт за всех за нас!
Свободу политическим заключенным в Эстонии и Литве!

Новости портала Я РУССКИЙ