Владимир Спектор: Жизнь еще была вся впереди. Советская армия 70-х. Стройбат

Владимир Спектор: Жизнь еще была вся впереди. Советская армия 70-х. Стройбат

08/09/2021 00:07

Луганск, Владимир Спектор, NEWS.AP-PA.RU Известный русский поэт Владимир Спектор рассказывает о службе в армии, в военно-строительных войсках, в Подмосковье в 70-х годах.

 

                    

 

О военном городке – чуть позже. А пока чуть не забыл о самом ярком происшествии, которое случилось в первый же день, вернее, вечер, когда нас завели в большой зал под названием «Красный уголок», и один из офицеров предложил всем, кто имеет какие-либо таланты, продемонстрировать их немедленно, дабы в дальнейшем нести службу в музыкальном взводе.

Ну что, музыкантов среди нас оказалось лишь двое – выпускник консерватории и я, которого словно пружина какая-то стукнула в зад, и я вскочил, бодро направившись к стоявшему у трибуны пианино. Аудитория благосклонно прослушала исполненные не без огрехов полонез Огинского, «Бухенвальдский набат» и Цыганочку. Больше я на память ничего не знал. Но хватило и этого.

Нас троих (был ещё чтец-декламатор, работавший до призыва в филармонии) попросили остаться (ау, Штирлиц). После этого отвели в помещение музвзода, где и предоставили свободные койки. Торжеству не было предела. Правда, музыканты (а все они были профессионалами, выпускниками либо консерваторий, либо музыкальных училищ, с опытом работы в оркестрах) посмотрели на меня с недоумением, но вслух от комментариев воздержались.

Проявили интеллигентность, а сейчас бы сказали толерантность. Угостили семечками и без всяких отбоев отошли ко сну. Но счастье было недолгим. Я даже не успел толком почувствовать себя артистом. Утром пришел ещё один поезд с новобранцами, среди которых было целых два пианиста с консерваторским образованием, причём, один из них ещё и владел духовыми инструментами.

В общем, мне сказали коротко: «Выметайся в казарму». Больше к пианино я допущен не был. Моё отсутствие прошло, практически, незамеченным, возможно по причине краткосрочности, а, возможно, все просто были погружены в собственные заботы и переживания. Только Смоляник спросил: «Ну,  как там балалаечники?» «Эх…» - только и смог произнести я в ответ. И этим было всё сказано.

Ближе к Новому году мы принимали присягу. Поскольку личное оружие воинам стройбата не полагается, то остряки предполагали, что выдадут персональные штыковые лопаты. Но выдали один карабин Симонова на подразделение, и с ним мы зачитывали бессмертные строки (так тогда казалось). Но присяга вместе со страной канула в вечность. Кто мог подумать… Тем не менее, другой присяги я так и не выучил. Говорю это без пафоса, как человек сугубо гражданский. Но вслед за Верещагиным могу повторить: «За державу обидно».

 На следующий день после церемонии (и последовавшего за этим торжественного обеда с котлетами, пирожками с повидлом и вкусным компотом) нас распределили по воинским частям.

Говорили, что самые хорошие – дальние военно-строительные отряды, где жизнь проистекает спокойно и размеренно, вдали от глаз больших начальников. Мы попали в часть, расположенную в лесополосе недалеко от поселка Протвино, рядом Институтом Физики Высоких Энергий и принадлежащим ему громадным кольцом синхрофазотрона.

И симпатичный поселок, и многие сооружения института были построены военными строителями, которые, к тому же, проводили и ремонтные работы на всех объектах, в том числе и внутри кольца, где были километры электрических кабелей и масса мелких объектов. На предстоящие два года (а мне – на год) нам предстояло влиться в этот воодушевляющий процесс. Прапорщик, давая задания, обычно приговаривал: «Работать будем с подъёмом и творческим энтузиазмом». Где-то ж прочёл, видно, эту фразу и использовал по прямому назначению.

Часть располагалась в большом военном городке с благоустроенными четырехэтажными казармами. Мы были на третьем этаже. Прапорщик обычно подавал команду: «Ласточкой в расположение подразделения – бегом-арш!» И летели ласточками, топоча сапогами, по лестнице на свой этаж.

Зато летом кто-то притащил старый велосипед, и на нём устроили соревнования по скоростному спуску по этой самой лестнице. Хорошо, что он сломался раньше, чем чьи-нибудь конечности. Кончилось это тем, что прапорщик застал этот горно-ступенчатый велопробег, оценил свежесть мысли и произнес: «Баловство приводит к аморальным последствиям. Веломашину доставить в каптёрку, а гонщикам, - и тут он заботливо окинув взором всю толпу, перечислил всех, никого не упустив, - вымыть лестничный калидор до блеска!» 

Я уже достаточно часто вспоминал прапорщика нашей роты. Пора назвать его фамилию и сказать о нём несколько слов. Старшине роты прапорщику Сергееву на то время было лет пятьдесят, не меньше. Поэтому у меня есть основания предполагать, что он был ветераном войны. Остался, видимо, в армии на сверхсрочную службу, окончил курсы. Человек был не злой, и это главное. Дотошный, скрупулезный, вредный, со своеобразным юмором, любивший изъясняться наукообразно. Но не издеватель.

Хотя, был момент, когда он узнал, что ночью у рядового пропали часы. Дело было зимой, и морозы стояли неслабые. Он вывел роту на плац в одних гимнастёрках и, неторопливо прохаживаясь (причём, сам был в шинели), начал доверительную беседу:

«Вчерась, какая-то мразь совершила преступное изъятие личных вещей у своего сослуживца. Ась? Не слышу, может, кто случайно взял часы послушать, как они тикают? Так давай, послушаем вместе. Будем так стоять, пока не узнаем, кто эта сволочь, которая чужие вещи крадёт».

 Стояли долго. Сволочь не нашли. Но никто не заболел. А часы потом нашлись. То ли подбросили, то ли хозяин их сам потерял, а потом обнаружил. Несколько раз прапорщик проводил у нас политзанятия. Вещь занудная изначально, в его исполнении она была вообще трудно переносимая. Чтобы как-то скрасить положение, задавались вопросы, тем более, что это поощрялось.

Один из вопросов я запомнил. Кто-то спросил его: «Товарищ прапорщик, а что такое бизнес?»  В ответ на это Сергеев, сделав суровое лицо, задумчиво произнёс: «Бизно-о-с… Слыхал я это слово…» И ничего хорошего это не предвещало.  В общем, проницательный был мужик, прапорщик Сергеев.

Вспомнив прапорщика, грех промолчать о командире роты, старшем лейтенанте Сердюке. Мне кажется, он сильно переживал, что службу несёт не в строевых войсках, а в захудалом стройбате, где ему всё было неинтересно (как и нам, впрочем). Внешне это был настоящий служака, статный, высокий, с бравой выправкой, с командирским голосом. «Р-р-р-ота, р-р-р-авняйсь! Смир-р-р-но!» 

Из его уст это звучало, как музыка. Ему постоянно хотелось провести с нами дополнительные строевые занятия, чтоб мы пополазали по снегу и преодолели полосу препятствий. Но потом кивал головой и разочарованно говорил: «Жаль не строевые войска. А то б позанимались». Но как-то вдруг произнёс такое: «Надеваю портупею, и тупею, и тупею…» Не знаю, стал ли он настоящим полковником, но старлеем  был стоящим. Достойным уважения. Где он сейчас. Бог весть…

А вот лейтенанта Матушевского уважать было не за что, и вспоминать о нем не хочется. Но вспомню. Он был красавчик с пышным румянцем на ангельском лице (правда, всмотревшись, замечал – лицо не доброе). Недавний выпускник военно-строительного училища. Скорее всего, чуть младше меня, ибо училище было четырёхгодичное. А родом - из Западной Украины, о чем сам рассказал. Меня он невзлюбил с первого взгляда.

Постоянно делал замечания, которые обязательно завершал фразой: «Думаешь, если Спектор, то самый хитрый? Я тебя насквозь вижу». Что он видел (рентгенолог нашелся) – можно только догадываться. То, что был ярым антисемитом, это не скроешь. Он и не скрывал. Но, судя по всему, он и харьковчан недолюбливал.

Может, считал москалями, может, просто проявлялось отношение бывшего селянина к горожанам… Кто знает, из-за чего, но его конфликт с франтоватым комсоргом роты, уже готовившимся к дембелю сержантом Ятченко, неожиданно завершился тем, что лейтенант ударил его табуреткой по голове. Голова выдержала. Но Ятченко это не понравилось. Он знал, что нужно делать, и пошел жаловаться прямиком в политотдел.

Матушевский, наверное, сильно жалел о случившемся. И в Протвино, и в Биробиджане, куда его перевели после этого случая. Пикантное получилось назначение. И, вряд ли, удачное, как для него, так и для еврейской автономной области. К слову, это был единственный случай антисемитизма, с которым я столкнулся в армейской действительности. А ведь в роте было почти полтора десятка ребят, имевших,  как говорили, уголовное прошлое. Но они в общении были нормальные парни, ничем не отличавшиеся от остальных.

Не было за год моей службы ни драк, ни хулиганства, ни издевательств друг над другом. Может, потому что в большинстве своем были харьковчане, земляки. И даже несколько «стариков», таких, как Ятченко, тоже. Не было жестокостей «дедовщины», правда, и «дедов»-то почти не было. В общем, повезло.

Несколько раз попадали на политзанятия с майором Агаповым. Он был ветеран войны, и его предпенсионное настроение ощущалось в некой элегичности рассказов и воспоминаний, а также, в целом, нехарактерной для воинской службы доброжелательности.

 

Майор Агапов – ветеран войны. Отец солдатам и слуга страны.

Он вспоминает 43-й год и говорит нам: “Дети”. А мы взвод.

Такой у нас сегодня политчас. Ведет майор Агапов свой рассказ

Про день войны у берегов Днепра, когда “Вперед!” За Сталина! Ура!” –

Кричал майор, тогда еще солдат. Он постарел. А тридцать лет назад

Такой же был пацан, как мы сейчас. Ведет майор Агапов политчас,

 Как будто в бой за Родину ведет, забыв который час, который год,

Не по уставу называя нас: “Сыны…” Майор Агапов. Ветеран войны.

 

Наконец, еще об одном моменте, когда моя «пятая графа» вмешалась в ход событий. Парторг полка Юдалевич (тоже сомнительная фамилия) вызвал к себе всех солдат и сержантов с высшим образованием и предложил написать заявление в партию.

«Мы идем вам навстречу, поскольку понимаем, что на «гражданке» вам, интеллигенции, выступить в партию будет трудно. А здесь, в армейских условиях, мы нуждаемся в притоке новых молодых коммунистов. И вам это на пользу» - с такими словами обратился он к нам. Откликнулись почти все. Хоть и не были карьеристами, но понимали, что без членства в партии, пути-дороги если и не перекрыты, то извилисты и тернисты намного больше. На следующий день мы принесли заявления.

У всех взяли. Меня Юдалевич попросил задержаться. «Извините, - сказал он, - думаю, вы понимаете, что вас это не касается. Вчера вас пригласили ошибочно».  Я согласно кивнул, хотя, чем не подхожу передовому отряду строителей светлого будущего, не понимал ни умом, ни сердцем. Было досадно и неприятно. Но не смертельно. А кто остался в проигрыше – я или партия, вопрос второй и давно не актуальный.

Из четырех взводов в роте первый был – башкирский, причем они уже отслужили по полгода, когда мы пришли, второй – ровесники из Ивано-Франковска. Остальные – харьковчане. С башкирами мы подружились, хорошие ребята оказались, доброжелательные, особенно Саша Камалов, ушедший в армию после того, как завалил сессию в уфимском авиационном институте. Весёлый, смешливый, дружелюбный…

А с ивано-франковцами  просто не имели возможности общаться. И взводное помещение их было далеко от нашего, и постоянно куда-то их направляли на выездные работы. С одним из них я, правда, лежал в одной палате в медсанчасти, когда сильно простудился, работая на морозе. Но об этом чуть позже.

Командиром моего отделения был назначен выпускник института радиоэлектроники, сержант Валерий Ляшенко, спокойный, улыбчивый колобок, как его называли за глаза. Мы не стали близкими друзьями, но, самое главное, никаких гадостей от Валеры я не видел, и это главное. А с друзьями мне повезло. Их было трое, близких, с которыми можно было поделиться и радостью, и бедой, которые могли в любой момент помочь и поддержать.

Это харьковчане Вадик Савранский, Игорь Сушко и Саша Щетинин. В принципе, хорошие отношения были со всеми, но эти ребята помогли мне благополучно пережить всё, что в памяти называется одним словом «армия». Мы были в одном отделении, и сразу ощутили какую-то духовную близость. Времени для общения хватало, оно так и называлось – личное время.

Подшить воротничок, написать письмо, поиграть в шахматы, почитать подшивку газет «Красная звезда»… Пообщаться с друзьями. Вспоминали родные места, забавные истории. Я рассказал им о Луганске (Ворошиловграде) с его просторным центром, скверами и фонтанами.

Они понимающе кивали головой и, видимо, в душе вспоминали Харьков. Пригодился мне тогда блокнотик с записанными анекдотами. Я его завел ещё на первом курсе института, и постепенно заполнял. Жаль, что потом он куда-то задевался, и я забыл, практически, всё, что там было начертано. Но в армии он имел успех.

Помню оттуда один, приличный: «Голубь назначил свидание голубке в двенадцать часов у городской ратуши. Двенадцать часов пробило - голубки нет. Час дня ее нет. Два часа - тоже. И только около пяти часов вечера она появилась.  «Милая, почему ты так поздно? - спросил ее верный и терпеливый голубь. - Ведь от твоей площади до ратуши лететь пять минут»? – «Дорогой, на улице такая чудесная погода, что я решила немного пройтись пешком».

Анекдоты помогли быстрее наладить отношении, хотя, вероятно, и без них результат был бы тот же. Мы подходили друг другу по воспитанию, взглядам на жизнь, реакции на происходящее. Короче, это была дружба.

У дружбы и любви на страже – отсутствие корысти и причин.

Иначе – купля и продажа друзей, неверных женщин и мужчин.

Знакомо всем и повсеместно предательство, то громкое, как джаз,

То скрытое мотивом мести… А вот меня спасали, и не раз

Друзья, нежданно, не картинно. И ангел пел над заводской трубой…

А были и удары в спину, и ангел плакал над моей судьбой.

Говорят, что случайность – это не познанная закономерность. Ключевое слово – закономерность. Понимаю, что наша дружба – тоже воля случая. Могли оказаться в разных взводах или ротах, вообще не встретиться. Но судьба закономерно подтолкнула именно нас друг к другу, и я ей за это благодарен. А то, что после службы только один раз встречался с Вадимом Савранским, когда был в Харькове в командировке, а больше ни с кем из тех, с кем провел тот сложный год, не виделся и не переписывался, что ж…

Тоже, видимо, какая-то закономерность в этом есть. И ещё раз повторю, что не перестаю удивляться тому, что не смог найти своих товарищей в социальных сетях. Странно. Ау, друзья, где вы…

В ту зиму мы были вместе на возведении каких-то зданий. Нас туда определили в качестве военных плотников-бетонщиков. Холод собачий. Выдали лопаты, подвели к громадной бадье, из которой бетон нужно было подавать на третий этаж строящегося дома. Служба понятная – бери побольше, бросай подальше, неси потяжелее. Так и было. Но зима в Подмосковье в тот год была явно суровее той, что была привычна в домашних пенатах. Несколько дней температура опускалась за тридцать градусов.

Нам выделили валенки, ходить в которых было просто невозможно – подошва их была не плоская, а овальная. По слежавшемуся скользкому снегу ходьба ощущалась, как катание на коньках. Сначала старшина сказал, что для устойчивости выдадут галоши. А потом для упрощения жизни валенки просто отобрали. Да и морозы пошли на спад. Но я всё-таки, успел сильно простудиться и попал в медсанчасть.

Это было смешанное чувство – болезни и покоя. Лечили анальгином и микстурой от кашля. И это помогало. Рядом со мной в палате лежал коллега по несчастью из Ивано-Франковска. «Мы, Франкивци, - не те, шо вы, схидняки» - сказал он мне, узнав, что я родом из Луганска. Работал он «у сели, у кузни», говорил только на украинском языке и с нескрываемым чувством превосходства. Я был удивлен и озадачен.

Но большого внимания этому не придал, да и расстались мы очень скоро – долго в медсанчасти не залеживались. Больше с ним не встречались, а отголосок чувства превосходства и недружелюбия долетел спустя четыре десятилетия. «Мы - не те, шо вы» Это точно.

У меня болит рука от большой лопаты. молодой еще пока я боец в стройбате.

Мы бетонные кубы привыкаем мерить. По утрам сигнал трубы слышу я за дверью.

И бежим, бежим вперед на плацу по кругу. Физзарядка и развод. Строго друг за другом.

 Друг за другом. Всё прошло. Пушкин прав: все мило. Все хорошим заросло, что на службе было.

Может, кто-то и меня добрым словом вспомнит. Я бегу, в судьбе храня молодость, как орден…

Дружба помогала преодолеть многие армейские неприятности. Среди них не самая малая – завтраки, обеды и ужины. Самым качественным из всего ассортимента предлагаемых блюд были хлеб, масло, сахар, чай и праздничные котлеты. Всё остальное было или вовсе несъедобно, или частично. Не хочется перечислять полное меню, хотя разнообразием не баловали.

Назову лишь предлагавшееся в качестве второго блюда варево из почерневшей картошки с кусками жира и сухожилий, заботливо покрытое сверху толстым слоем машинного масла (ну, может, и не машинного, но близкого к нему по составу и качеству). Это называлось «жаркое».

А по вечерам нас баловали той же картошкой с большим куском диковинной рыбы-пилы. Не знаю, где её отлавливали и что она пила или ела, но запах издавала такой, что суровые харьковские пацаны затыкали пальцами нос, осторожно отъедая часть картошки и после этого сдвигая тарелку на край стола.

 Сказать, что мы голодали в полном смысле, конечно, нельзя. Съедалась каша, хоть и перловая (шрапнель), макароны, борщ или подобие его, суп (чаще всего, термоядерный, гороховый), нередко бывал винегрет, хоть и подозрительный по внешнему виду… И выручали посылки. Каждый получал посылку примерно раз в месяц.

За столом нас сидело 10 человек. Вот и получается, что через каждые 2-3 дня кто-нибудь доставал присланные из дома деликатесы и выставлял на общий стол, чтоб поделить по-братски. В особом почете было сгущенное молоко производства молокозавода «Кобеляки» (шутка, любого молокозавода, просто Кобеляки – самый запоминающийся), пряники, пирожки, печенье…  Это поддерживало, как и визиты в буфет при военном магазине. Там можно было купить полстакана сметаны, школьное пирожное и сок. Сказать, что такое положение было неизбежно, тоже нельзя.

Ведь всё выделялось по нормам, и они были грамотно рассчитаны, предполагая сытный и здоровый солдатский рацион. Но, видимо,  на всех стадиях продвижения продуктов к солдатским столам в виде приготовленных блюд, количество их неумолимо уменьшалось. «Это не мы такие, это жизнь такая». Мне такое оправдание не по душе.     

Мне еще до увольненья далеко. Покупаю я в буфете молоко.

Мой карман не тяготят рубли, и в погоны еще плечи не вросли.

До казармы и обратно я – бегом за сержантом, за бывалым “стариком”.

“Разрешите обратиться”, – говорю, обучаюсь уставному словарю.

По утрам на турнике вишу и веселое письмо домой пишу.

Вспоминаю вкус парного молока… И длинна, как путь домой, моя строка.

Несколько раз, попадая на территорию научного городка, мы посещали его двухэтажную столовую, где блюда, на наш взгляд, соответствовали самым гурманским требованиям. Особенно красный и ароматный вишневый компот. Два раза я в составе ремонтной бригады занимался наладкой электрооборудования в столовой.

Я, естественно, был в знакомой роли «подай-принеси». Но и такие тоже нужны. Вообще, городок и его обитатели, среди которых большинство были советские и французские ученые, воспринимался мною, как какая-то волшебная страна. Ухоженный, уютный, состоявший из девятиэтажек, расположенных, практически, в лесополосе, ассоциировался у меня с представлением о городах будущего.

И молодые, веселые научные сотрудники (по виду мои ровесники), с которыми доводилось сталкиваться несколько раз, когда мы занимались заменой кабелей, а они в белых халатах с умным видом рассматривали длиннейшие ленты машинограмм, всем своим видом словно напоминали: не тем ты занимаешься, парень… Но всё проходит. И жизнь, в том числе. Тем я занимался или нет – кто знает…

Через год, когда я уже был инженером-конструктором на тепловозостроительном заводе, обратил внимание на строящуюся столовую, присмотрелся и узнал в ней точную копию той, из научного городка. Проект-то типовой. Мало того, потом точно так же, как в Протвино, попал в бригаду инженеров, которая помогала монтировать электрооборудование в варочном цехе (я был в той же роли). Дежа вю.

Качество блюд здесь несколько уступало тем, что подавались в Протвино. Но добротный комплексный обед стоил 60 копеек. В то время популярной была миниатюра Аркадия Райкина «В греческом зале…» Вот так «В греческом зале» первое время стали называть новую столовую. Потом название подзабылось.

А я вспоминаю, как, вернувшись из медсанчасти, узнал, что меня переводят в участковую лабораторию на должность лаборанта, и теперь моя задача – определять качество бетона самому или относить образцы в центральную лабораторию.

Поскольку никакого оборудования,  кроме молотка, мастерка и ванночек в нашей лаборатории не было, а из всего персонала – только я (какой из меня лаборант) и начальник, который остался в памяти, как Прохорыч (никто иначе к нему и не обращался), то вся моя задача была – получить образцы и оттащить их в центральное заведение.

Рекомендовал меня на это тёплое во всех смыслах место старшина Сергеев, который сказал: «Сразу видно – ученый парень, загибается на бетонных работах. Непорядок». Спасибо ему. Прослужил я там всю зиму, к огромному неудовольствию Прохорыча.  Я ему не подходил ни по каким требованиям. Обычно у него работали умелые, мастеровые парни, которые, воспользовавшись вынужденным бездельем в теплом кабинете, занимались изготовлением самодельных ножей с наборными рукоятками, каких-то сувениров из цветной пластмассы (он её откуда-то приносил в немереном количестве), выпиливанием лобзиком, сборкой самодельной мебели…

Ничего этого я не умел. В отсутствие поручений просто сидел и читал книги. Видя это, Прохорыч плевался от досады, был страшно недоволен мною и старшиной, рекомендовавшим такого никудышнего солдатика на такое хлебное место. Пару раз давал мне задание (как говорил, наряд) начертить, а затем выпилить по размерам и сколотить ящик с дверцей и табуретку.

 Результаты моего творчества его не просто разочаровали, а повергли в шок и уныние. «Шкодливая рука Остапа» - это и про меня. Была б его воля, он бы выгнал меня на второй день, но нового, рукодельного лаборанта ему пообещали подобрать и выделить в марте-апреле. Пришлось ждать. В конце концов, он почти смирился с моей неумелостью. «Хоть не алкаш, одеколон не глушит, баб не водит. Читатель грёбаный…» - так дружески, со знанием дела характеризовал он меня своим приятелям.

Кончилось всё печально и для меня, и для него. Для меня – переводом в бригаду электромонтажников, а для него – переходом в мир иной после бурного отмечания Международного женского дня. Нашли его на следующий день в лаборатории. Сказали, что это был инсульт. А выпивал он крепко.

Кстати, одеколон я чуть не попробовал. Был в нашем взводе тихий и безобидный парень Коля Борщ из городка Эсхар. Адрес его я запомнил по письмам, которые присылала ему любимая девушка. Она писала на конверте «Борщю Николаю». Не запомнить это было невозможно. Письма он мне иногда показывал, призывая на помощь, чтобы написать ответ «складно, душевно и красиво». Я старался помочь и в ответных письмах образ Николая прорисовывался, как гигант мысли и маяк службы.

Однажды, когда мы с ним оказались вместе на выполнении какого-то очередного наряда, он, загадочно улыбаясь, сказал мне: «Пошли со мной, угощу». В армии такое приглашение дважды повторять не надо. Идти пришлось недалеко. Это был такой укромный уголок, где Коля хранил кое-какие запасы. Оттуда он достал флакончик тройного одеколона и от всей своей щедрой души предложил мне хлебнуть, а в качестве закуски были извлечены две конфетки «барбариски».

Видимо, такой ужас и изумление были на моем лице, что Коля осознал неуместность предложения и отведал пахучего напитка в одиночестве. В следующий раз он пообещал угостить меня «Шипром», что в его понимании было уже на ступень выше и изысканней. «Шипр» его и подвел. Вернее, отрыжка им. Дух её донесся до старшего лейтенанта Сердюка, он оценил амбре и наметанным взором определил источник. Коля получил пять суток гауптвахты, а потом его перевели в другую роту. Так и не угостил.

Незадолго до окончания моего пребывания в лаборатории (всё же, зиму я там благополучно отбыл) меня неожиданно вызвали в первый отдел. «Чего это ты там натворил?» - озабоченно и с сочувствием спросил старшина, передавая мне наказ явиться к полковнику Кучумову. Видимо, он понимал, что ничего хорошего это приглашение сулить не может. Он не ошибся.

Начало здесь http://news.ap-pa.ru/news/i5270-vladimir-spektor-jizn-eshche-byla-vsya-vperedi-sovetskie.html

и здесь http://news.ap-pa.ru/news/i5267-vladimir-spektor-jizn-eshche-byla-vsya-vperedi-sovetskaya.html

Владимир Спектор

Фото с сайтов forums.drom.ru   drive2.ru             



Другие новости


Олег Морозов: И снова о коленопреклонении...
Евгений Жаринов: И Жан-Поль в этой картине встаёт за всех за нас!
Свободу политическим заключенным в Эстонии и Литве!

Новости портала Я РУССКИЙ