Владимир Спектор: Жизнь еще была вся впереди. Стройбат и художества. 70-е годы

Владимир Спектор: Жизнь еще была вся впереди. Стройбат и художества. 70-е годы

09/09/2021 00:30

Луганск, Владимир Спектор, NEWS.AP-PA.RU Воспоминания поэта Владимира Спектора о службе в военно-строительных войсках в 70-е годы ХХ века.

 

     

Как только я открыл дверь кабинета, полковник заорал: «Ты что это, ....…, себе позволяешь! Ты кто такой? Писатель сраный!» (с одной стороны приятно, что назвал писателем, ибо тогда я об этом мог только мечтать, но с другой – в таком матерном контексте лучше быть просто читателем).

Я остолбенел и от ужаса потерял дар речи. А полковник, холёный, с тонкими усиками на гладко выбритом лице продолжал: «Кого ты, сволочь, посмел назвать «чёрными полковниками»? Возводишь поклёп на Советскую армию! Хорошо, что мы перехватили твой гнусный пасквиль! Молчишь! Думаешь, всё шуточки! Обойдется? Что мы такие добренькие? Не выйдет! Мы подумаем, как тебя наказать. Сгноим на лопате! Свободен. Пока»

В руках он держал листик, в котором я узнал своё письмо школьному другу. По своему дурному простодушию я описывал всё происходившее со мной в эдаком иронично-юмористичном стиле, действительно называя командование части «нашими черными полковниками».  

И ведь предупреждали, что все наши письма «досматриваются военной цензурой». Выскочило из головы совсем. Дурачился. Разомлел в лабораторном тепле… Хотя, даже не мог представить .что кто-то увидит в моих невинных письмах злой умысел. Его там просто не было. Но испугался, конечно, сильно. Вернувшись в роту, рассказал всё старшине. Тот покачал головой: «Ну, ты полный остолоп. Кто ж такое пишет… Но раз полковник отпустил в роту, то ничего страшного. Просто попугал, провел воспитательную работу. А дальше лопаты по любому не пошлют. Пиши теперь письма вдумчиво и аккуратно».

Послали меня, как уже говорил, в бригаду электромонтажников. Дальнейшего продолжения история не имела. А письма писать с тех пор вообще не люблю.  Получать их – другое дело, особенно, приятные. Самыми приятными письмами в армии были от родителей и младшего брата. Пропитанные любовью, заботой и пониманием, они помогали и поддерживали, рассказывали о том, что происходит в городе, об изменениях в «Заре», что для меня всегда представляло живой интерес (и сегодня тоже).

Нечасто, но приходили письма от моих друзей-одноклассников (это ж одному из них я про полковников поведал), несколько весточек прислала подруга Софии и моя уже бывшая коллега Валя Бессонова… Увы, поток их писем иссяк очень быстро. Я не обижался, это было понятно и естественно. Но неожиданно я получил письмо из Луганска от незнакомой мне девушки и тоже по имени София. Оказалось, что её брат преподавал электротехнику в нашем институте.

А я перед этим написал пару писем своему бывшему руководителю дипломного проекта, которого очень уважал. Просто так, поделился солдатским житьём-бытьём. Не зря ж, думаю, он мне свой адрес дал. Он, в свою очередь, рассказал обо мне брату Софии, а тот попросил мой армейский адрес и предложил сестре написать весточку бравому солдату в армию.

 Она оказалась студенткой медицинского института, жила в общежитии (приехала из Коммунарска-Алчевска) и, видимо, тоже скучала, а близкого друга в окружении своём так и не нашла. В общем, встретились (хоть и заочно) два одиночества, как пел обаятельный тогда Кикабидзе. И развели костёр бурной переписки.

Это было чудо. Постепенно я узнавал подробности быта и учёбы, семейные дела. И теперь на вопрос сослуживцев: «Тебя из армии кто-то ждёт»? (подразумевалось, дама сердца) – я с многозначительным видом отвечал: «Конечно».

И показывал фото Софии, на котором она выглядела скромно и привлекательно. Переписка была, как подарок судьбы, как компенсация за столь неудачный эпистолярный опыт со школьным другом. Увы, дальнейшие отношения у нас не сложились от слова «совсем». Мы встретились после моего возвращения из армии, сходили концерт Аиды Ведищевой в филармонию… После концерта я её проводил домой. И всё. Как пропасть между нами легла. Прямо, как в песне:

 

Мы обиду в сердцах не уносим, пусть придут к тебе светлые дни,
А про нас, если кто-нибудь спросит, объясни,  все как есть объясни.
Просто встретились два одиночества, развели у дороги костер,
А костру разгораться не хочется, в
от и весь, вот и весь разговор.

 

Всё-таки, судьба есть, и она ведет человека от встречи к встрече, от события к событию, от костра к костру… И значит, нам с ней была суждена радость переписки, а это тоже немало. И я всю жизнь храню в душе благодарность за те письма. И надеюсь, что всё у Софии сложилось удачно. Она ведь тоже отличница.

Отделение наше, хоть и называлось электромонтажным, всё лето и осень с небольшими перерывами на интеллектуальный труд – разматывание катушек с кабелями внутри кольца синхрофазотрона, было занято рытьем траншей для прокладывания электрических и прочих коммуникаций. Как говорится, от забора и до обеда. И далее до ужина. Видимо, догадываясь о градусе трудового энтузиазма, нормы нам назначались посильные, и даже во время перекуров оставалось время почитать прихваченную с собой под ремешком книгу.

Кроме меня других таких читателей не было, но, как известно, у всех свои недостатки. Два случая особо врезались в память. Первое – это проливной дождь, от которого спрятаться было просто негде, ибо мы были посреди траншеи, и никаких намеков на крышу или даже дерево  в обозримом пространстве не было. Промокли, что называется, до нитки, мало того, набрали  полные сапоги воды. И  при этом было не жарко. Про себя я уже решил – крупозное воспаление лёгких обеспечено.

Просто обреченно ждал, когда мы направимся в казарму, чтобы там по возможности обсохнуть и высушить форму с сапогами. Дождался. Старшина разрешил переодеться в повседневную форму, а рабочую отнести в сушилку. Выдал сухие портянки. После ужина с волнением ожидал появления первых симптомов простуды. Их не было. На утро тоже.

Вот как это объяснить? Ведь в домашних условиях заболел бы с вероятностью 200 процентов. Видно, организм, находясь в стрессовой ситуации, как-то регулирует свои силы и борется с микробами и вирусами с удвоенной энергией.

Я могу объяснить только так. И слава Богу. И организму. Ещё вспоминаю день пионерии – 19 мая. Нет, мы его не праздновали, даже и не думали. Запомнился просто потому, что в этот день пошёл кратковременный, но разлапистый снегопад, с таким крупными хлопьями, которые нас просто повергли в ужас. Это же не Сибирь, не заполярный круг – Подмосковье! Но он, как начался, так и прекратился, а потом и потеплело слегка. Но в памяти остался.

 

Конец весны. Кукушке не до счета. И лес примолк. А полдень так далек…

Лишь прожурчит на повороте травой прошитый ручеек.

Еще грозой не отгремело лето, настой не выпит жарких дней.

И песни, что еще не спеты – в душе моей, в душе моей…

 

Не могу сказать, что конец весны армейского года отмечен для меня какими-то песнями, кроме строевых. Зато он запомнился приездом родителей вместе с братом. Что сказать, чудесное ощущение, когда приезжают родители, когда ты, какой бы ни был взрослый, чувствуешь, что для них ты ещё маленький, что они тебя готовы защитить, потому что ты – самый лучший.

Они остановились в гостинице в Протвино, пришли на КПП, и прапорщик вывел меня к ним, напутствуя: «Смотри, не нажрись там в умат. А то я вас знаю». Но нам хорошо и весело было и без алкоголя. Родителям понравился городок, дома среди сосен, лесной парк, воздух…

«Курорт» - сказала мама. «Да», - с сарказмом ответил я. Но лучший курорт дома. Я был похудевший, вернее сказать – постройневший. Настроение было вполне приличным. Родители остались довольны. Брат тоже.

Жаль только, что время пролетело быстро. Но зато в казарму я возвращался с двумя сумками вкусностей. И за ужином мы нажрались маминых пирогов в умат. Некоторым пришлось даже распустить слегка солдатский ремень, потому что пузо начало проявлять свой характер. Кардинально за вечер никто не поправился, но настроение поправилось у всех.

Сегодня, когда родители уже обжились на небесах, ловлю себя на мысли, что вдруг хочется позвонить маме или папе, услышать их голос, и тут же понимаю, что это невозможно. Никак. Навсегда.

А тогда я захватил с собой и показал им один из выпусков ротной стенгазеты «Штык», весь текст к которой обычно писал я, и старался, чтобы был он по возможности веселый и по большей части рифмованный. Ну, и раз потащил её родителям, значит, и мне она нравилась, считал, что показать её не зазорно, даже наоборот. Жаль, не сохранилась она у меня, а ведь забрал несколько газет домой, когда демобилизовался. И не вспомню уже ничего, что писал тогда, над чем смеялась вся рота, и мне было приятно.

Хотя, пара строк в голове осталась. Всё про того же Колю Борща. «Не от борща наш Коля сегодня утомлён. Борщу желаем Коле не пить одеколон. Отрыжка ароматная, но очень бледный вид. Совсем не в парикмахерской наш Николай сидит». Сидел Коля на «губе», был этим огорчен. Но на меня не обижен.

Вообще, никто не обижался, читая «именные» четверостишия. Быть отмеченным в «Штыке» было даже престижно, что ли. Все понимали, что ничем это не грозит, и потому «критику снизу» воспринимали благодушно. Приходили смотреть из других рот, но делать такое же, видимо, было и лень, да и авторских коллективов больше не было. Говорю коллективов, потому что иногда рисунки и общее оформление делал Щетинин, который умел рисовать на уровне самодеятельности (мне дано – только на уровне детского сада).

Но иногда я упрашивал ребят из оформительской бригады. Они числились в хозвзводе, у них была отдельная мастерская, где они занимались художественным оформлением всех мероприятий, проходивших в части.

Это были настоящие профессионалы, выпускники художественного института. Им тоже нравилось пофантазировать в стиле «Штыковских» куплетов. Делали это они быстро и размашисто, получалось весело и здорово. Мы подружились, и я старался проводить у них в мастерской всё свободное время.

К тому же, у них постоянно работал маленький магнитофон, а записи были отменного качества – Битлс, Роллинг Стоунс, только набиравшая популярность АББА, Червоны Гитары, знаменитые оркестры…

Однажды, когда я сидел у них и рассматривал журналы, вошел парторг полка, недовольно посмотрел на меня и задал вполне естественный вопрос: «А что этот у вас делает?»  На что старший художник, к моей искренней радости, произнес: «Да он помогает разводить краски и готовит бумагу для планшетов. Это, чтоб мы не отвлекались на подсобные работы, чтобы дело шло быстрее». «А-а-а, - протянул парторг, - тогда понятно. Но только, чтоб без самодеятельности. Напишите мне рапорт, что он вам необходим для работы по вечерам, и я его подпишу, чтобы в расположении роты знали, где он».

Рапорт был написан, и я последние месяцы почти каждый день заходил в мастерскую, иногда даже действительно помогая наклеивать бумагу на планшеты, грунтовать стёкла или вырезать по готовому контуру буквы. Главное, что мне отныне было разрешено не посещать вечернюю прогулку и перекличку. Я был при деле.

За месяц до предполагаемого дембеля, примерно в октябре, командование предложило всем, готовившимся к убытию из славных военно-строительных войск, с целью ускорения процесса взять на себя какой-нибудь общественно-полезный дембельский аккорд, после досрочного выполнения которого можно также досрочно и покинуть часть.

Народ с энтузиазмом откликнулся на задания по покраске, уборке, ремонту помещений, изготовлению наглядной агитации… Мы с художниками даже не сговаривались, они предложили: «давай, мы тебе сделаем несколько табличек для кабинетов, красного уголка, канцелярии… А ты скажешь, что это твоя работа. Может, на пару недель раньше уедешь» (сказано было по другому). Два раза предлагать было не надо. Я побежал докладывать о своём аккорде, он был благожелательно принят, и я даже был внесен в предварительный список на увольнение 4-6 ноября.

Ура! Таблички были стеклянные, с одной стороны их покрывали черным цапун-лаком, потом на нём писали текст, после этого буквы тонким лезвием счищались и заливались бронзовой краской. Получалось очень красиво, официально и торжественно.

Самое трудное – написать буквы. Дальнейший процесс – вырезание и заливка краской и раньше доверялся мне, а уж тут – сам Бог велел. Работа шла успешно, все обговоренные таблички были прокрашены, буквы вырезаны… И вот, когда они уже были и позолочены, а после этого аккуратно выставлены на ночь на подоконник для просушки… Случилось непредвиденное.

Какой-то гад (как его ещё назвать) именно той ночью решил, вернувшись после «самоволки» (бывало такое, хоть и не часто), пробраться в часть, воспользовавшись как раз тем окном, на подоконнике которого сушились драгоценные таблички.

Утром художники с изумлением обнаружили их на полу, разбитыми вдребезги. Из пяти изготовленных целыми остались только две. Как раз вечером мне нужно было предъявлять их для подтверждения выполненного аккорда. Предъявлять было нечего. Фамилию мою из списка на досрочное увольнение благополучно вычеркнули. Имени того ночного странника мы так и не узнали. Что поделаешь… Можно было бы срочно изготовить новые таблички, но стеклянных заготовок не было, их должны были получить только в начале ноября.

Потом выяснилось, что эта неудача задержала меня в части всего лишь на десять дней. Так что, всё было не так страшно. Уже 16 ноября моя фамилия прозвучала среди тех, кому надлежало оформлять документы на увольнение. А 19 ноября меня провожало всё отделение. Чего было больше – грусти или радости? Конечно, радости. Но с ребятами расставался с грустью. За этот год они для меня стали, как братья. И это не пустые слова.

Хотя, потом мы так ни разу и не встретились. Судьба. А приказ Министра обороны на демобилизацию меня застал за мытьем полов в казарме. Дедовщины у нас ведь не было, и потому всё было по-честному.

Но, узнав о приказе, дружбаны сказали: «Бросай тряпку! Иди готовь дембельский прикид»! Я ничего не готовил, ни особого мундира с аксельбантами и офицерским поясом, ни альбома (потом, правда, об этом жалел), ни сувениров. Наоборот, главной мыслью было – приехать домой и поскорее забыть всё это. Забыть не получилось. А качественная парадная форма (конкретно, брюки и ботинки) еще несколько лет потом выручала при всех осенне-полевых колхозно-совхозных работах. Суровый материал был. Не рвущийся.   

 

Два сапога отдал я старшине в последний день моей армейской службы,

И прапорщик, всем сантиментам чуждый, швырнул привычно их к стене.

Еще и буркнул недовольно мне в своей каптерке, вымытой до блеска,

Что нерадивость, мол, имела место, а бережливости – в помине нет.

Протер до дыр я оба сапога: все этот бег по местности неровной,

Все этот шаг, то строевой, то вольный, да марш-бросок на мнимого врага.

В солдатских мозолях моя нога. А я-то думал сапогам нет сносу…

Но прапорщик все курит папиросу, а я сдаю ему два сапога.

Владимир Спектор

Начало здесь http://news.ap-pa.ru/news/i5281-vladimir-spektor-jizn-eshche-byla-vsya-vperedi-sovetskaya.html

 

http://news.ap-pa.ru/news/i5270-vladimir-spektor-jizn-eshche-byla-vsya-vperedi-sovetskie.html

http://news.ap-pa.ru/news/i5267-vladimir-spektor-jizn-eshche-byla-vsya-vperedi-sovetskaya.html



Другие новости


Олег Морозов: И снова о коленопреклонении...
Евгений Жаринов: И Жан-Поль в этой картине встаёт за всех за нас!
Свободу политическим заключенным в Эстонии и Литве!

Новости портала Я РУССКИЙ