Михаил Васьков, Клуб 20/12 Санька-голубятник

Михаил Васьков, Клуб 20/12 Санька-голубятник

15/02/2021 19:05

Москва, Михаил Васьков, КЛУБ 20/12 15 февраля – День памяти о россиянах, исполнявших служебный долг за пределами Отечества.

 

 

Санька… Его всегда все у нас звали именно так, попросту. И в детстве, когда в овальных сандалетах на босу ногу он бегал, гоняя голубей, во дворе двух новых тогда пятиэтажек, выстроенных на месте снесенных мазиловских изб. И в школе, где он стал едва ли не главным голубятником – следом за Кидяем, признанным окрестным корифеем «голубиного промысла».

Помню, старшие ребята весьма увлекались им: после уроков бежали в голубятни, к своим питомцам, меняли, продавали этих красивых, элегантных птиц, искали какие-то редкие породы...

В конце шестидесятых – начале семидесятых эта особая городская субкультура постепенно сходила на нет, но голубиные клети еще прятались в тенистых углах Оврага, в зоне отчуждения железной дороги и в кунцевском яблоневом саду, описанным Гайдаром в «Тимуре»… (Его остатки на давыдковской стороне железной дороги, кстати, лишь недавно были почти полностью вырублены «благоустроителями» под прокладку непонятно кому нужному «дублера Кутузовского»).

Санькины родители, да и соседи по хрущевке его увлечения не одобряли. «Опять ты притащил в дом эту заразу!» – бывало, ворчала тетя Маша, Санькина мама, когда сынок, радостно хлопая глазами, волок в родительскую квартиру на пятый этаж очередную клетку с какими-нибудь гривунами или турманами.

«Имейте в виду, Марья Петровна, – вступала в разговор Софья Абрамовна из пятьдесят восьмой, – ваш отрок таки уже весь чердак под свое хобби освоил! Голубятни же есть! И ему мало? А птички ваши, между прочим, сруть и сруть на голову! Фу-фу, гадость какая…»

«Да какая же они зараза? Какая гадость?! Вы посмотрите, какой у них окрас, какие клювики, как они держат головку!» – ответствовал вымахавший за лето на две головы Санька, искренне недоумевая, отчего взрослые не понимают красоту и благородство этих сказочно великолепных и смышленых, на его взгляд, пернатых…

Санькой наш герой остался и повзрослев, когда перед призывом в армию, так же, как и многие его ровесники, в олимпийском восьмидесятом пошел на Хруничева, где трудились отцы, познать, почем фунт рабочего лиха… Впрочем, и своего голубиного увлечения он не бросил: по выходным пропадал в Калитниках, на знаменитой московской Птичке, где у него тоже было постоянное «рабочее место».

…В армии долговязый Санька угодил в десант, а оттуда – в Афган, где, согласно официальной пропаганде, наш «ограниченный контингент» тогда усиленно рыл арыки и высаживал деревья, помогая соседям строить социализм с «азиатским лицом», а на деле же постепенно втягивался в местные межпартийные разборки и гражданскую войну, вскоре по уши завязнув в ней на целое десятилетие…

Санька вернулся домой сразу после инцидента со сбитым корейским лайнером. На дембельском кителе его под сержантскими погонами и аксельбантами красовалась медаль «За отвагу». Был он молчалив и строг. Про войну ничего не рассказывал.

Выкатил друзьям ящик «андроповки», послушал дворовые новости, новые альбомы рок-групп и песни под гитару. С утра прошелся по району, посмотрел возведенные на месте снесенных голубятен новые дома. И… запил. Что раньше за ним никогда не водилось.

Скажете, эка невидаль! Подумаешь. Прибила парня гражданка, да и только. С кем не бывает? Оно, конечно. Только запил-то Санька круто. По-настоящему, по-русски. Пил до весны, не просыхая. Пил до блевотиков, до обоссушек и повяляшек.

Пропил и привезенные из Афгана собранные на дембель сослуживцами чеки, и среднеазиатские сувенирные вазы да блюда, и шапку-муджахедку вкупе с черно-белым клетчатым платком-кашидой. И даже свои довоенные фотоальбомы со всеми породами голубей, которыми когда-то очень гордился…

Тетя Маша только всплескивала руками: «Слава Богу, отец не дожил видеть сына в таком непотребном виде…». Соседи сочувственно вздыхали, видя, как пьяный Санька в бушлате на голое тело ползет к себе на пятый этаж, а Софья Абрамовна, пережившая ужасы гетто, горестно шептала: «Войну, войну в себе глушит, болезный…».

…Санька прекратил пить так же неожиданно, как и начал. Тетя Маша только перекрестилась. Выйдя из запоя, Санька помылся, побрился, сходил в Покровские бани и отправился прямиком в военкомат. Там оформил нужные бумаги, взял характеристики, рекомендации, и к означенному сроку поехал в Рязань, поступать в училище ВДВ…

Уехал, как потом выяснилось, Санька надолго. Среди Санькиных друзей детства, которые повзрослевшие и погрузневшие, еще много лет, как и в школьную пору, собирались по вечерам во дворе, за доминошным столиком, или в беседке заброшенного детского сада, про него говорили – мол, женился, окончил училище, стал лейтенантом, потом старлеем…

Снова воевал в Афганистане, потом после вывода оттуда наших войск, когда вместо пылающего зарубежья «горячие точки» стали появляться внутри Союза, служил в Закавказье, Средней Азии, Прибалтике…

Когда же Союз распался, Саньку видели во дворе во время похорон его мамы – Марьи Петровны, которая в одночасье умерла в очереди за гуманитаркой… Рассказывали, что Санька был с женой, в погонах капитана, худ, зол и сед… Он, словно не видел ничего вокруг себя – только беззвучно матерился и мотал головой.

Потом Санька снова пропал на несколько лет и окончательно вернулся домой после Первой Чеченской, но уже без жены, и без одной ноги. Кроме увечья, герой нашего повествования получил и контузию. С тех пор, и раньше-то немногословный, он практически никогда больше не говорил, улыбался нечасто, трудно выживая на пенсию по инвалидности.

Санька, как это ни странно, быстро научившийся ходить на протезе, а когда было лень его надевать, с грохотом спускавшийся со своей верхотуры на инвалидной коляске, выбирался из дома изредка – только в магазин, в храм и… на кормежку голубей, которые, как в детстве и юности, снова стали Санькиной отдушиной.

Только уже не породистые, редкие, а обыкновенные сизари, которыми пока что полны методично уничтожаемые улыбчивым чужаком-мэром и пришлыми миллиардерами-урбанистами столичные дворы… Только когда увечный седой воин-ветеран кормил их пшеном или перловкой, то преображался в прежнего Саньку – взгляд его светлел, делался осмысленным, он улыбался чистой, какой-то прямо-таки детской улыбкой.

Гастарбачьи отпрыски, которые постепенно вытеснили наших детей и внуков из хрущевских дворов по причине низкой рождаемости коренного населения, бегали за Санькой, дразнили полусумасшедшего голубятника и кидали в него снежками или комьями земли. Санька на них не обижался и, оглаживая седую бородку, лишь шутливо грозил пальцем, повторяя на фарси: «Дрыш, бача, харам! Стойте, ребята, нельзя!»

…Санька ушел из жизни неожиданно, также, как и его мать – в одночасье, на Сретение, как раз на очередную годовщину вывода советских войск из Афганистана. Умер тихо, по-христиански, сразу после посещения Знаменской церкви близ старинной усадьбы Нарышкиных, помолившись и причастившись.

Проводивший его до квартиры друг детства, тоже бывший офицер, и тоже бывший афганец, пошел ставить на кухню чайник – попить чайку (Санька после вторичного возвращения из армии спиртного больше в рот не брал ни капли) в честь христианского праздника и окончания Афганской войны, а как вернулся в комнату – прилегший отдохнуть Санька уже не дышал. 

…Рассказывали, когда санитары выносили его из дому, чтобы на вызванной милицией перевозке отправить в морг, окрестные голуби долго кружили над ней, а потом целых два квартала летели до самого скорбного корпуса 51-й больницы…

Через два дня тело Саньки выносили уже из краснокирпичного, под цвет запекшейся крови, морга, уже положенное во гроб, к крышке которого по армейской традиции была прибита офицерская фуражка. Как старшему офицеру военкомат прислал покойному похоронную команду из солдатиков и старлея для отдания последних воинских почестей.

Кто-то поднес два венка – от Вооруженных Сил и от друзей детства и соседей. На атласных подушечках поблескивали Санькины награды – ордена Красной Звезды, Мужества, медали «За отвагу», «70 лет ВС СССР» и «От благодарного афганского народа»…

Санька лежал в своей домовине в майорской форме, безучастный ко всему происходившему, с заострившимся носом, непривычно побритый начисто, посмертно даже несколько помолодевший. На лице его не читалось ни боли, ни страдания… Кто-то сказал, что покойный, вроде, даже едва заметно улыбался.

Помимо почетного караула в последний путь Саньку провожали трое его друзей детства, сосед дядя Петя, однозаводчанин Санькиного отца по обанкроченному демвластью Хруничева да старенькая сгорбившаяся Софья Абрамовна из пятьдесят восьмой…

Когда гроб заносили в катафалк, неизвестно откуда налетели голуби. Причем, их было столь много, словно они принеслись сюда со всего района! Сизые, пестрые, белые, бежевые… Были даже какие-то давно невиданные в здешних местах – хохлатые и с раздвоенными хвостиками… Голуби сделали несколько кругов над катафалком и резко взмыли вверх, стремглав умчавшись куда-то к Филевскому парку…

…На следующий год на могиле Саньки, где его похоронили вместе с родителями на одном из подмосковных кладбищ, Вооруженные Силы поставили скромный памятник-пирамидку с традиционной армейской звездой в вершине. Друзья детства потом выгравировали на нем и изображение белой голубки. Красиво получилось. Я видел.

 

Михаил ВАСЬКОВ, Клуб 20/12

 

Фото news.ap-pa.ru


Другие новости


Дмитрий Епишин, Клуб 20/12: Театральный Горби никогда не станет бессмертным героем
Дмитрий Епишин, Клуб 20/12: Братская могила российского кино
 Михаил Васьков, Клуб 20/12: Реквием уходящей эпохе или quo vadis, страна? Часть 2

Новости портала Я РУССКИЙ