Михаил Васьков: В осажденной Москве. Воспоминания очевидца

 Михаил Васьков: В осажденной Москве. Воспоминания очевидца

18/10/2021 00:58

Москва, Михаил Васьков, NEWS.AP-PA.RU К 80-летию московской паники 16-19 октября 1941 года

 

Мой дед Григорий Иванович Захаров почти никогда не вспоминал войну. На все мои расспросы, бывало, лишь отмахивался: «Подумаешь, был водителем…  Ну, попадал под бомбежки, и что? В окопах же «вшей не кормил», в штыковую не ходил. Никаких подвигов не совершал. Просто делал свое дело...». 

Конечно, я с детства знал, что он, несмотря на метростроевскую бронь, сразу же после выступления Молотова по радио пошел в военкомат, участвовал в обороне Москвы, что был ранен (на правой руке у него не хватало фаланг нескольких пальцев), что имел награды. Но хоть каких-то подробностей о военных годах от деда впервые услышал только во время так называемой «Перестройки».

В октябре сорок первого

…Как-то в конце восьмидесятых я заехал поздравить его с Днем Советской Армии в полевой старлейской форме. (За пару дней до этого вернулся из командировки в одну из «горячих» точек, кои тогда стали множиться по всему периметру границ Союза с катастрофической быстротой).  

Дед, оглядев меня, удовлетворенно крякнул и, надев пиджак с наградными планками, достал «заветную» поллитровку. Под «фронтовые сто грамм» я неторопливо рассказал ему о своих делах, о военкорровской службе, коснулся и сложной оперативной обстановки в южных регионах, где тамошние жители уже открыто винили Москву во всех своих бедах; ругали, на чем свет стоит, «партию и правительство» за провал национальной политики, неспособность навести порядок, нехватку продовольствия, рост преступности, требовали отделения…

– Веры в партию больше нет даже у «старых большевиков», того и гляди, начнут громить райкомы и магазины, а заодно и резать «оккупантов», –  резюмировал я.

Дед вздохнул:

– Знаешь, а ведь это всё уже было.

– Когда? Во время «гражданки»? После, во время разгула бандитизма?

– Да, нет, – усмехнулся он, – в октябре сорок первого. Дорога к Победе ведь была совсем не прямой, и далеко не всё было однозначно. Вот, слушай… В середине месяца, помню, возил Йогансона, комиссара нашего соединения, в Москву на экстренное совещание. Тогда от передовой до здания ЦК было уже лишь часа три-четыре езды.

В условиях прорыва немцев на ряде участков фронта партийное руководство готовило срочную эвакуацию города, отдавало военным и хозяйственникам приказы по соответствующим мероприятиям: минированию метрополитена, мостов, электростанций, подготовке к взрыву плотин и сбросу на наступающего врага вод подмосковных водохранилищ (что было, кстати, эффектно применено), вывозу заводского оборудования, продовольствия, архивов и ценностей, переводу госпиталей на восток.

Политработников же высшего звена, по всей видимости, инструктировали, как объяснять в частях перенос линии обороны восточнее столицы и «временный переезд» ЦК и правительства в Куйбышев. Йогансон, конечно, не раскрыл тогда никаких подробностей совещания, носившего, разумеется, секретный характер, но, судя по его мрачному виду, я понял: дела совсем плохи.

Переночевав в отведенном месте, на следующий день мы возвращались на фронт по улицам, в буквальном смысле охваченным паникой – слухи, что Москву готовят к сдаче, и что немцы вот-вот будут в городе, быстро распространились среди москвичей.

Остановились заводы, закрылись социальные объекты, не работало метро, перестали выходить газеты. Люди, бросив имущество, «штурмовали» автобусы, грузовики, подводы и рвались на Владимирку, Рязанку, по которым еще можно было уйти на восток.

Никогда не забуду гнетущий вид пустых домов, в которые прекратили подавать воду, свет и тепло, разграбленных магазинов, вставших трамваев и троллейбусов, перевернутых машин, валявшихся в беспорядке мешков с песком, мотков колючей проволоки, мечущейся бесхозной скотины, брошенных тюков и чемоданов, кип каких-то бумаг, никому не нужной уже бухгалтерской документации, немецких листовок, завалы битого стекла и арматуры.

Порядок поддерживать было некому – военные патрули и милиция куда-то пропали! Но особо поразили меня валявшиеся прямо в кучах мусора тома Маркса, Ленина, бюсты вождей, банковские пачки денег и разорванные партийные билеты!

Я удивленно вскинул брови. (Время сожжения партбилетов в прямом эфире тогда еще не пришло). Впервые слышал столь откровенный рассказ о панике октября сорок первого, да еще от очевидца, и не просто очевидца – от своего деда!

Победить или умереть

Дед между тем продолжил рассказ:

– Когда приехали в часть, комиссар позволил лишь наскоро перекусить, пока он совещался с командирами, и, несмотря на начавшийся дождь, приказал снова собираться в путь. Видимо, пока не размокли дороги, решил развести партийные «указивки» по нижестоящему политсоставу. Взяв с собой двух автоматчиков сопровождения, мы поехали в наступавшие сумерки…

Уж никак не ожидали мы в такую погоду, да еще в нескольких километрах от линии обороны встретить немецких мотоциклистов. Заметив легковушку, они, естественно, смекнули, что в ней находится какое-то «большое начальство», и с ходу нас атаковали.

Скорее всего, это были диверсанты, которым накануне немецкого генерального наступления на Москву была поставлена задача уничтожения наших линий связи и организация диверсий в тылу. Спасло нас то, что после первых выстрелов мы спешно покинули «эмку», заняв позицию в кювете. Машину же немцы буквально через несколько секунд забросали гранатами.

Помню, Йогансон, все матерился и кричал мне уничтожить портфель с пакетами, если его убьют (в бою уже пал один из автоматчиков сопровождения). Наверное, постреляли бы нас всех, если бы, на наше счастье, каким-то чудом бойцы из полка, куда мы ехали, не услыхали сквозь ненастье стрельбу, и не подоспели на помощь…

После этого боя, – дед кивнул на руку, – и осталась у меня отметина на всю жизнь.

В госпиталь во Владимирскую область попал в самом скверном настроении, несмотря на то, что политрук представил меня к внеочередному званию. Как Москва? Неужто, и вправду отдадут?

Но скоро до госпиталя дошли слухи: Сталин остался в Кремле, порядок и функционирование городской инфраструктуры восстановлены. Вновь прибывшие раненые рассказали, что и ситуация на фронте стабилизировалась: фашисты, хотя и продвинулись к столице на расстояние одного танкового броска, но все же были остановлены на последнем рубеже. Как-то отлегло от сердца.

Ну, а после того, как 7 ноября на Красной площади провели праздничный парад, окрепла уверенность: Москва выстоит! Кстати, накануне той годовщины революции я и подал заявление о вступлении в партию…

И не потому что верил в марксизм-ленинизм и коммунизм как «счастье для всего человечества» в стиле довоенного пропагандистского бреда, что «немецкий рабочий в солдатской форме не будет стрелять в братьев по классу и повернет оружие против своих эксплуататоров». Не потому что был фанатиком-сталинистом. Не потому что простил большевикам «раскулачивание» родни и их ссылку.

Мотивация была совсем иная: понимаешь, это был некий символ веры в грядущую Победу Родины. Потому что знал: немцы коммунистов, как и евреев, в плен не берут. И лично я был теперь просто обязан или умереть, или победить…

Среди огнеборцев

…Но на фронт деда, как имеющего увечье, больше не взяли. Уж не знаю, какими правдами-неправдами, но он добился права остаться в строю: по выписке из госпиталя в конце ноября старшего сержанта Григория Захарова направили в «тыл» – в военизированную пожарную охрану, где тогда остро не хватало шоферов.

Впрочем, «тылом» прифронтовую Москву можно было назвать лишь условно. Бои на ближних подступах (по одним данным, немецкие бронетранспортеры и мотоциклы прорывались до Химкинского моста, по другим – до Сокола), обстрелы, до нашего контрнаступления, вражеской дальнобойной артиллерией московских пригородов, нескончаемые налеты фашистской авиации. От которых особо страдал город...

Взбешенный поражением Вермахта в наземном сражении за Москву фюрер приказал стервятникам Геринга «сжечь большевистскую столицу с воздуха». К тому времени немцы убедились, что мелкие зажигательные бомбы и возникающие от них пожары быстро ликвидируются самим населением, поэтому стали использовать фугасы и комбинированные бомбы больших калибров.

Это значительно осложняло работу пожарных. Часть, куда получил назначение дед, находилась в Черкизове. Выезды на место пожаров следовали и днем, и ночью. Тушили жилые дома и административные здания, госпитали и школы, нередко – под продолжающейся бомбежкой…

За отличие в тушении самого большого за всю войну пожара – на станции Лосиноостровская, которую в канун нового, 1942-го года, удалось поджечь вражеским летчикам, деда наградили грамотой Верховного главнокомандующего. За Великую Отечественную войну будет также награжден и несколькими медалями, а Орден Отечественной войны, в числе других ветеранов, получит уже позже – к 40-летию Победы.

…После войны дед на Метрострой уже не вернулся – так и остался водителем пожарного расчета, отдав службе в пожарной охране сорок с лишним лет. К слову, отсутствие нескольких фаланг на пальцах никогда не мешало ему быть классным водителем. Едва ли ни до глубокой старости он мастерски водил машину. До конца своих дней (дед даже застал немного новый век) сохранял здравый ум и активность, работал в районном совете ветеранов…

Михаил ВАСЬКОВ

 

Фото автора


Другие новости


Михаил Васьков: Валя-Белочка
    Михаил Васьков: Батька не пустил беларусов на всемирный маскарад
 Михаил Васьков: Зверье или кому нужно создавать невыносимые условия перемещения без QR-кода?

Новости портала Я РУССКИЙ